Она встала.

Поправила платок.

И уже у двери бросила через плечо:

— Только смотри, хозяйка. Если уж выбирать его заново, то не девочкой, которая писала про снег и ждала письма. А той женщиной, которой этот дом теперь подчиняется.

Когда дверь закрылась, я долго смотрела на пустое место, где только что стояла Тисса.

А потом перевела взгляд на окно.

Во дворе, под фонарем, мелькнула высокая фигура.

Рейнар.

Он шел через снег один, без свиты, без лордской тени за спиной.

И в этот момент я вдруг поняла, что самое трудное начнется не с новых писем, не с комиссий и не с чужих интриг.

Самое трудное начнется с того дня, когда мне действительно придется решить:

хочу ли я, чтобы мужчина, который слишком поздно понял мою цену, все-таки стал тем, кого я однажды выберу заново.

Большая беда пришла не криком.

Не ночью.

Не в тот час, когда все и без того ждут худшего.

Она вошла утром — вместе с санями, на которых привезли сразу двоих из дальнего поселка, потом еще троих к полудню, а к вечеру уже стало ясно: это не просто тяжелая неделя и не цепь случайных простуд.

Снежная лихорадка пошла по округе.

Я поняла это, когда у второго больного увидела тот же сухой жар в глазах, тот же тяжёлый кашель, тот же рваный свист в груди, что у женщины, привезенной накануне. А потом у третьего — такую же ломоту в суставах, у четвертого — почти ледяные пальцы при горящем лбу. И когда Тисса пришла ко мне с лицом серым от тревоги и сказала:

— Из нижнего поселка вестовой. Там слегли уже семь домов.

Я даже не удивилась.

Слишком много признаков складывалось в одну картину.

— Закрываем приемную под обычных, — сказала я. — Все простые случаи — в левое крыло. Правое полностью под лихорадку. Кашляющих не мешать с ослабленными после ран.

— Там мест не хватит.

— Значит, хватит на полу, пока не хватит в кроватях.

Тисса кивнула и ушла, не тратя ни слова на лишний ужас.

В этом и было достоинство севера: здесь редко плакали до дела.

Сначала делали.

К полудню лечебница уже гудела.

На кухне Веда варила сразу в двух котлах — похлебку и крепкий жаропонижающий отвар. Марта носилась с тазами, полотном, кружками, будто у нее вместо костей были пружины. Кайр во дворе распределял людей и подвозки, решая, кого оставить на доме, кого гнать за припасами, а кого — по дорогам с вестью, чтобы везли больных сюда только в тяжелом состоянии, а не всех подряд.

Рейнар взял на себя наружный порядок.

Сначала я даже не заметила, как это произошло.

Просто в какой-то момент во дворе перестали спорить, у ворот исчез хаос, у саней появилась очередь, а люди начали входить не толпой, а так, чтобы мы успевали брать каждого по тяжести.

Когда я вышла на крыльцо на минуту, чтобы вдохнуть мороз и не упасть от духоты палат, увидела его у ворот.

Без плаща.

С обледеневшими ресницами.

С тяжелым голосом, который перекрывал и ветер, и кашель, и мужские споры:

— Этих двоих — сразу в правое. Женщину с ребенком — к Тиссе, она скажет, где ждать. Не ломитесь все в один проход, если хотите, чтобы внутри кто-то остался живым!

Люди слушались.

Не потому что перед ними лорд.

Потому что в такие часы всем нужен тот, кто умеет держать строй не хуже, чем крышу в метель.

Он увидел меня.

Подошел не сразу — дождался, пока очередные сани не сдвинутся к навесу.

— Сколько?

— Уже девять тяжелых, — ответила я. — И это только с утра.

— Нижний поселок почти лег.

— Знаю.

— Я отправил двух людей на дальнюю дорогу, чтобы заворачивали сюда только тех, у кого уже идет грудь. Остальным велел держать жар дома и не гнать лишний раз по морозу.

Я быстро кивнула.

— Правильно.

Он смотрел на меня пристально.

Слишком пристально.

— Ты ела?

— Нет.

— Элина.

— Рейнар, если вы сейчас начнете…

— Я не начну. Я просто прикажу Веде сунуть тебе миску в руки.

Я устало прикрыла глаза.

— Это почти одно и то же.

— Нет. Это поздно, но полезно.

И вот тут я все-таки чуть не улыбнулась.

Почти.

Совсем краем губ.

Потому что в разгар беды даже наши самые тяжелые разговоры становились проще. Не легче. Именно проще. Там, где смерть дышит в затылок сразу нескольким людям, не до красивых ран.

— Хорошо, — сказала я. — Пусть сунет.

— Уже.

Конечно.

Я даже не удивилась.

Веда и правда поймала меня у входа в левое крыло и вручила миску густого бульона с таким лицом, будто защищала не мой желудок, а сам порядок мира.

— Пока не доешь, в палату не пущу.

— Ты забываешься.

— А ты забываешь жрать.

Пришлось есть.

Стоя.

У стены.

Слушая, как в соседней палате заходится кашлем ребенок, а в коридоре Марта спорит с кем-то, кто хочет проскочить без очереди.

К вечеру стало ясно: это уже не просто вспышка.

Это зима на выживание.

Люди шли и шли.

Не толпой, нет — север умеет терпеть до последнего. Но как раз в этом и беда: если уж сюда везут, значит, дома уже не справились.