Правое крыло наполнилось тяжёлым дыханием, жаром, мокрыми лбами и тем густым больничным воздухом, где смешаны дым, пот, травы и страх.

Я ходила от койки к койке, не замечая, сколько часов прошло.

Меняла отвар.

Слушала грудь.

Проверяла жар.

Решала, кого держать у печи, кого переселить ближе к окну, кому нужно больше воды, а кому, наоборот, меньше, чтобы не захлебнулся кашлем.

Дарек рвался встать, услышав весь этот шум.

— Лежите, — сказала я резко.

— Там люди…

— А вы сейчас сами наполовину покойник.

— Я не баба на перине.

— Нет. Вы хуже. Вы упрямый идиот с дырой в боку.

Он зло выдохнул и отвернулся к стене.

Хорошо.

Значит, силы есть спорить.

В соседней палате женщина из дальнего поселка снова задыхалась, но уже не так страшно. Яр спал прямо у ее кровати, свернувшись клубком в отцовском тулупе. Сойру к вечеру разрешили пройти по коридору до окна, и он, бледный, худой, но упрямо живой, стоял там, завернувшись в одеяло, и шепотом рассказывал Марте, что когда вырастет, станет “главным по жару”.

Марта фыркнула и чуть не расплакалась одновременно.

Лечебница держалась.

На пределе.

На зубах.

На руках.

Но держалась.

Кайр пришел ко мне уже в сумерках, когда я сидела на табурете у дальней палаты и писала новый список нужного — уголь, жир, чеснок, ткань, сухие доски для временных перегородок, еще теплые чулки, если где-то найти.

Он опустился рядом на корточки.

Лицо осунулось.

Под глазами легла серая усталость.

— Нижний тракт перекрыт. Дальше в снег не пройти без сменных лошадей.

— Значит, будем драть местных, — ответила я, не поднимая головы. — У кого есть — дадут. У кого нет — принесут руками.

— Уже начали.

Я кивнула.

— Хорошо.

Он посмотрел на список.

— Ты пишешь, как военный интендант.

— А ты говоришь, как человек, которому давно стоило признать, что я и правда здесь хозяйка.

Кайр чуть улыбнулся.

— Я это признал раньше других.

— Знаю.

И именно это сейчас было опаснее всего.

Потому что признание, данное вовремя, всегда глубже оседает в душе, чем самое тяжелое позднее раскаяние.

Я подняла голову.

— Сам как?

— Живой.

— Не геройствуй.

— А ты?

— То же самое.

Он хотел сказать что-то еще.

Я это увидела.

Но в конце коридора уже показался Рейнар.

Шел быстро, чуть хромая от усталости, с мокрым снегом на сапогах и новым списком в руке.

Остановился в двух шагах.

Посмотрел сначала на меня, потом на Кайра.

И вот опять — этот воздух.

Не сцена.

Не мужская драка.

Не глупая ревность, которой можно было бы даже посмеяться.

Нет.

Что-то серьезнее.

Как будто два человека молча признают друг в друге силу, но ни один не собирается уступать ни шага в том, что считает своим долгом.

— Из верхнего хутора везут еще троих, — сказал Рейнар.

Он говорил со мной.

Но я видела: половина его внимания все равно отмечает, как близко сидит ко мне Кайр, как устало я опираюсь локтем на стену, как между нами уже давно нет той осторожной официальности, которая была в начале.

— Каких? — спросила я.

— Один старик, одна девочка, один мужчина. Девочка тяжелая.

Я встала сразу.

— Печь в третьей палате разогреть. Марте скажи — чистое белье туда. Тиссе — готовить место у окна и горячую воду.

— Уже сказал, — ответил он.

Я на миг замерла.

Потом кивнула.

— Хорошо.

Кайр тоже поднялся.

— Я встречу сани.

— Нет, — одновременно сказали мы с Рейнаром.

Оба.

Разом.

И оба тут же это услышали.

Я первая выдохнула.

— Кайр, мне нужен ты у Дарека. У него к ночи снова пойдет жар от злости, если его не занять чем-то.

Кайр коротко усмехнулся.

— Понял.

Он ушел.

Рейнар остался.

— Ты слишком устала, — сказал он тихо.

— Да.

— Тогда почему еще стоишь?

— Потому что если сяду сейчас, потом уже не встану быстро.

Он смотрел на меня так, будто хотел подойти ближе.

Очень хотел.

Но все еще помнил, что право на это у него не возвращается вместе с полезностью.

— Элина.

— Что?

— Позволь мне хотя бы часть этой ночи нести с тобой.

Я подняла глаза.

Вот так.

Просто.

Не как приказ.

Не как муж.

Не как лорд.

Как человек.

И именно это было тяжелее всего.