— Если ты позволишь мне быть здесь, мне и не нужно, чтобы он был моим.

Вот тогда я все же обернулась.

Потому что это был правильный ответ.

Не идеальный.

Не спасительный.

Просто правильный.

И именно от таких ответов сердце всегда начинает колебаться опаснее, чем от любых признаний.

Я смотрела на него долго.

Потом сказала:

— Тогда подождите еще немного.

Он кивнул.

И в этом кивке было столько сдержанной надежды, что мне пришлось сразу отвернуться к окну, иначе я, возможно, сделала бы что-то слишком раннее.

Когда он вышел, я осталась в кабинете одна.

С бумагой в руках.

С огнем лампы.

Со своим домом за стенами.

И с новой, очень трудной правдой:

я больше не боялась, что меня опять заставят вернуться туда, где я была ненужной.

Теперь я боялась другого —

что однажды захочу сама открыть дверь человеку, который наконец научился стучать.

Утро пришло тихо.

После всех этих дней тишина казалась почти чудом. Не мертвой. Не тревожной. Живой. Такой, в которой дом не задыхается от чужого жара, а просто дышит сам. На кухне уже гремела посуда, Веда ругалась на кого-то за криво нарезанный хлеб, в дальнем крыле кашляли, но без паники, без надрыва, без того страшного ощущения, будто за следующей дверью тебя уже может ждать смерть.

Я стояла у окна в кабинете и смотрела на снег.

Ночью он снова выпал свежий, чистый, и двор казался почти новым. Следы саней затянуло. Старые колеи исчезли. Крыша правого крыла лежала ровно. Навес стоял. Свет из кухни ложился на сугробы золотистым пятном. Во дворе Брен уже спорил с одним из работников о досках, и даже этот грубый утренний голос звучал для меня почти как музыка.

Дом жил.

И, глядя на него, я вдруг с такой ясностью поняла одну простую вещь, что даже пришлось опереться ладонью о подоконник.

Я больше не жду, чтобы меня кто-то назвал нужной.

Не муж.

Не род.

Не столица.

Не семья Арденов.

Я уже стала такой сама.

Это было не счастье в привычном, нежном смысле.

Скорее спокойная, тяжелая полнота.

Как если бы внутри наконец лег на место камень, который годами стоял криво и давил на все вокруг.

Стук в дверь был коротким.

Я уже знала, кто это.

— Войдите.

Рейнар вошел не сразу.

Будто и правда сначала дождался разрешения, а не просто формально услышал его. На нем был темный дорожный плащ, застегнутый до горла. Значит, собрался уезжать или, по крайней мере, решил, что должен.

От этой мысли внутри что-то дрогнуло.

Не больно.

Но остро.

— Ты уезжаешь, — сказала я.

Он кивнул.

— Сегодня к полудню.

Я медленно отвела взгляд к окну.

Конечно.

Не мог же он остаться здесь навсегда. У него столица, род, бумаги, следствие, дом, который только начал трещать под собственной ложью. И все же мысль об его отъезде легла в меня неожиданно тяжело.

— Дело в столице? — спросила я.

— Да. И не только. Если я хочу добить это до конца, нужно возвращаться лично. Слишком многие там теперь делают вид, что ничего не понимают.

— Понимаю.

Он подошел ближе.

Остановился у стола.

Между нами легла привычная уже дистанция — не ледяная, не враждебная, а та, которую мы оба научились уважать.

— Я не пришел просить ответ перед дорогой, — сказал он.

— Это хорошо.

— Я пришел сказать другое.

Я повернулась.

Он смотрел прямо.

Спокойно.

Без того прежнего желания взять больше, чем ему дают.

— Какое?

— Что, пока меня не будет, лечебница останется под моей защитой так же, как если бы я стоял у ворот сам. Я оставлю людей. Бумаги по управлению уже отправлены в три места, чтобы их нельзя было тихо отменить. По дому Мирены начата отдельная внутренняя проверка. И если кто-то снова сунется сюда с “заботой”, он сначала будет говорить со мной.

Я слушала молча.

Потому что каждое его слово было именно тем, что нужно было моему дому. Моей жизни. Мне. И именно поэтому от них становилось не легче, а глубже.

— Хорошо, — сказала я.

Он чуть наклонил голову.

— Только хорошо?

— А вы хотите, чтобы я сказала “спасибо” дрожащим голосом и заплакала у окна?

Уголок его рта дрогнул.

— Нет.

— Тогда хорошо.

Он принял и это.

Как принимал уже почти все — без желания додавить до более мягкого ответа.

И, наверное, именно эта его новая сдержанность делала его опаснее прежнего.

Потому что рядом с ней хотелось самой сделать шаг.

А это всегда страшнее.

В дверь постучали снова.

На этот раз без ожидания.

Тисса.

Вошла, окинула нас обоих взглядом, сразу все поняла и буркнула:

— Дарек встал.

Я закрыла глаза на миг.

— В каком смысле “встал”?

— В самом дурном. Ногами на пол и до окна уже дошел. Сейчас либо ты его положишь обратно, либо я стукну табуретом.