В коридоре было серо от рассвета.

Лампы догорали.

Сквозь щели в рамах тянуло ледяным воздухом. За ночь лечебница не стала лучше: все те же потертые стены, тот же запах сырости, та же усталость в каждом звуке. Но я вдруг увидела и другое — дом еще держался. Не из последних сил, нет. На упрямстве. На привычке выживать.

Значит, и я смогу.

— Твоя комната готова, — сказала Тисса, когда мы вышли из палаты. — Если это вообще можно так назвать.

— Потом.

— Сейчас.

Я посмотрела на нее.

Она не отвела глаз.

— Слушай внимательно, хозяйка, — произнесла Тисса негромко, но твердо. — Если ты свалишься до полудня, мне с тебя проку не будет. А пока ты мне нужна на ногах.

Странно.

Мне не нравился приказной тон.

И в то же время это были, кажется, первые честные слова, услышанные мной за последние сутки.

Пока ты мне нужна.

Не любимая.

Не удобная.

Не приличная.

Нужная.

Я вдруг почувствовала, как горло сдавило неожиданной слабостью.

И ответила чуть хрипло:

— Ладно. Показывай мою комнату.

Она привела меня в маленькое помещение в конце бокового коридора. Узкая кровать, сундук, стол, кувшин, таз, крохотное окно, за которым лежал белый снег. В печи еще теплились угли.

Никакой роскоши.

Никакой красоты.

Но здесь хотя бы не было чужого презрения, развешанного по стенам вместе с дорогими гобеленами.

Нива уже ждала меня там.

Вскочила так резко, что едва не опрокинула стул.

— Господи, вы вся бледная…

— Не начинай.

Она тут же прикусила язык.

Помогла мне снять верхнее платье, распустить волосы, умыться ледяной водой. Я даже не заметила, как больно замерзли пальцы, пока не опустила их в таз.

— Вам надо поспать, — шепнула Нива.

— На час.

— Хотя бы на два.

— На час, Нива.

Она поджала губы.

Я легла на жесткую кровать поверх покрывала, даже не раздеваясь до конца.

Тело отозвалось тупой ломотой.

Веки закрылись сами.

Но сон не пришел сразу.

Перед глазами все еще стояли ночные картинки: горящий лоб мальчика, мокрые тряпки, хриплое дыхание, сжатые губы Тиссы, дрожащие руки матери, коптящий свет лампы.

И посреди всего этого — я.

Не жена дракона.

Не тень в доме Арденов.

Просто женщина, которая этой ночью не дала ребенку умереть.

Я уснула на этой мысли.

А проснулась от стука.

Не в дверь.

Внутри стены.

Глухого, повторяющегося.

Сначала я не поняла, что это.

Потом села и прислушалась.

Стук шел сверху.

С крыши.

С той самой, что, по словам Тиссы, текла.

Я встала, подошла к окну и отдернула занавеску.

Во дворе, утопая в снегу, двое мужчин уже тащили лестницу к правому крылу. С карниза свисали тяжелые сосульки, а под самой крышей темнело мокрое пятно.

Значит, ночь мы пережили.

А теперь начинался день.

И он не собирался быть легче.

В дверь постучали.

На пороге стояла Тисса.

— Мальчишка очнулся, — сказала она. — И спрашивает, почему вода горькая.

Я сама не заметила, как улыбнулась.

— Хороший знак.

— А еще, — продолжила она, — я глянула в кладовую.

Она помолчала.

Лицо у нее стало мрачнее обычного.

— У нас осталось лекарств и припасов дней на семь. Может, на восемь, если урезать всем порции.

Я смотрела на нее молча.

Вот, значит, что ждет меня после первой победы.

Не благодарность.

Не передышка.

Семь дней до пустых полок.

Тисса сложила руки на груди.

— Ну, хозяйка?

Я медленно вдохнула холодный воздух, пахнущий печной золой и снегом.

И впервые ответила без колебания:

— Показывай кладовую.

Кладовая встретила меня холодом.

Не тем честным холодом, что идет от стены зимой или от ветра, распахнувшего дверь. Этот был другим — запущенным, хозяйственным, опасным. Холод бедности. Холод дома, в котором слишком долго рассчитывали не на порядок, а на чудо.

Тисса толкнула тяжелую дверь плечом.

— Смотри.

Я вошла внутрь и на миг остановилась.

Полки вдоль стен были заставлены мешками, коробами, банками, свертками, но уже с порога было видно главное: полноты здесь не осталось. В одном углу темнели пустые бочки. В другом валялись свернутые мешки, когда-то полные муки. На длинном столе у стены стояли глиняные баночки с мазями, но половина была пустой или на самом донышке. Возле окна высилась стопка дровяных щепок для растопки, слишком маленькая для конца зимы.

Я подошла к ближайшей полке и провела пальцами по крышке деревянного ящика.

Пыль.

Значит, сюда заходят не так часто, как должны были.

— Кто ведет учет? — спросила я.

— Вела бывшая смотрительница, пока не слегла осенью, — ответила Тисса. — Потом лекарь пытался. А потом ему стало не до того.