Первым меня заметил Брен.
— Хозяйка.
Он кивнул так, будто именно мне, а не двум мужчинам перед собой, должен был докладывать первым.
— Держится? — спросила я.
— Держится. Но край к весне придется перекладывать.
— Значит, весной перекладываем.
Кайр обернулся.
На лице у него мелькнуло обычное спокойное приветствие, но глаза сразу скользнули по мне внимательнее, чем нужно.
— Выспались?
— Настолько, насколько это вообще возможно в вашем прекрасном краю.
— Значит, плохо.
— Значит, привычно.
Рейнар ничего не сказал.
Только смотрел.
И вот этот молчаливый взгляд ощущался сильнее любых слов.
Не пустой.
Не холодный.
Слишком живой.
Я спустилась во двор и встала рядом с Бреном.
— Что еще?
Кузнец ткнул пальцем в балки:
— Если оттепель ударит резко, снег поползет вниз тяжело. Тут надо будет людей и веревки заранее.
— Подготовь список.
— Уже.
Он протянул мне сложенный лист.
Я взяла.
Краем глаза заметила, что Рейнар следит за этим движением слишком внимательно, будто в нем самом есть что-то большее, чем просто обмен хозяйственной бумагой.
Ревность редко приходит с криком.
Чаще сначала так.
Во взгляде.
В лишней паузе.
В том, как мужчина отмечает, кому ты протягиваешь руку, кому отвечаешь чуть теплее, чем ему.
И я почти с удивлением поняла: да, вот она.
Наконец.
Поздняя.
Ненужная.
Почти оскорбительная в своем запоздании.
— После завтрака осмотрим кладовую еще раз, — сказала я, разворачивая список. — И нужно решить, кого можно снять на разбор подвала.
— Я пойду с вами, — сразу сказал Кайр.
— Нет, — отозвался Рейнар.
Слово упало слишком быстро.
Слишком твердо.
Мы все трое на секунду замолчали.
Брен тактично кашлянул и сделал шаг в сторону, будто внезапно вспомнил, что ему крайне необходимо проверить снег у навеса.
Я медленно подняла глаза на Рейнара.
— Простите?
Он и сам понял, что сказал это не тем тоном.
Но было уже поздно.
— Я имею в виду, — произнес он ровнее, — что с кладовой и документами лучше работать нам втроем или мне с тобой. У Нордена и без того достаточно дел по двору и больным.
Кайр стоял спокойно.
Слишком спокойно.
Только взгляд стал ледянее.
Я перевела его на него.
— У вас сегодня есть срочное вне дома?
— Дарека посмотреть и людей на нижний склад отправить, — ответил он. — Остальное можно сдвинуть.
— Хорошо. Тогда после завтрака идем в кладовую втроем.
Рейнар ничего не сказал.
Но я увидела, как у него чуть дернулась скула.
Вот и все.
Так просто.
Одним ответом я отняла у него право решать за меня, с кем мне работать.
И он это почувствовал.
Мы разошлись по дому.
Завтрак прошел почти мирно, если не считать того, что Веда ворчала на новых помощников, присланных из столицы, потому что те “режут хлеб так, будто им платят за крошки”, а Тисса с утра нашла в прачечной недостачу мыла и уже грозилась лично перетряхнуть тюфяки у младшей прислуги.
Жизнь шла.
Но сквозь нее тянулась другая нить.
Я чувствовала ее в каждом взгляде.
Марта, когда приносила мне кружку отвара, слишком выразительно посмотрела сначала на меня, потом на дверь, за которой только что прошел Кайр, а потом в окно, где во дворе мелькнула высокая фигура Рейнара.
Тисса, заметив это, только хмыкнула.
— Что? — спросила я.
— Ничего.
— Врешь.
— Просто думаю, что зима у нас будет веселее, чем я рассчитывала.
— Мне не до веселья.
— А это редко спрашивают.
После завтрака мы и правда спустились в кладовую втроем.
Там было холодно, пахло солью, старой древесиной и сухими травами. На столе лежали вчерашние книги, новые сводки Освина и обе записки.
Кайр первым развернул одну из них.
— Почерк одинаковый.
— Это уже выяснили, — сказала я.
— Бумага тоже из одного места, — заметил Рейнар, взяв лист на свет. — Дешевая, но не совсем крестьянская. Такую часто держат в окружных лавках и конторах.
Я посмотрела на него.
— Значит, не случайный человек.
— Нет.
Кайр положил записку обратно.
— Если тот, кто пишет, действительно хочет помочь, почему не скажет прямо?
— Потому что боится, — ответила я.
— Или играет, — добавил Рейнар.
Я кивнула.
— И это тоже.
Мы стали раскладывать цепочку по людям и местам.
Поставщики.
Возчики.
Складские.
Люди из дома.
Те, кто имел доступ к печатям.
