Те, кто мог знать, что бывшая смотрительница начала замечать подлог.

Работа шла быстро, но тяжело. Слишком много нитей. Слишком много имен. Слишком много совпадений, которые переставали быть случайностью, если посмотреть на них рядом.

Почти час мы говорили только по делу.

И в этом, пожалуй, было бы легче остаться.

Но жизнь, как всегда, не оставила такой роскоши.

— Норден, — сказал вдруг Рейнар, не отрываясь от списка, — вы часто сопровождали Элину за пределами лечебницы до моего приезда?

Вопрос был задан ровно.

Почти небрежно.

Но по тому, как мгновенно застыл воздух, я поняла: это и есть удар.

Кайр медленно поднял голову.

— Достаточно часто, когда это требовало дело.

— И вчера на ярмарку тоже дело требовало?

— Да.

Я положила перо на стол.

Очень спокойно.

— Если мы закончили с документами, можем перейти к другой части спектакля сразу.

Оба мужчины перевели взгляд на меня.

Рейнар — тяжелый, сдержанный.

Кайр — настороженный, почти холодный.

— Это не спектакль, — сказал Рейнар.

— Нет? Тогда что?

Он помолчал.

Потом все же ответил:

— Мне не нравится, что ты оказываешься в дороге или в поселках с человеком, за которого я не могу отвечать.

Кайр коротко усмехнулся.

Очень нехорошо.

— За себя я как-нибудь сам отвечу.

— Я не к вам обращался.

— А зря. Потому что речь сейчас обо мне не меньше, чем о вас.

Я шагнула между ними взглядом, прежде чем дело ушло дальше.

— Довольно.

Они оба замолчали.

Но не успокоились.

И это тоже чувствовалось кожей.

— Вы говорите так, будто я не человек, а сундук с бумагами, который нужно сопровождать, — сказала я. — Мне это не нравится уже само по себе.

— Я говорю о твоей безопасности, — ровно ответил Рейнар.

— Поздновато.

— Ты уже говорила.

— Значит, придется слышать еще.

Кайр отвел глаза в сторону, но уголок рта дернулся.

Не улыбка.

Почти.

Рейнар это заметил.

И вот теперь ревность проступила в нем уже совсем ясно. Не в словах. В лице. В том, как он на мгновение перестал быть просто собранным лордом и стал мужчиной, которому мучительно не нравится, что рядом с его женой есть другой мужчина — спокойный, полезный, уместный в ее новом мире.

Только именно в этом и заключалась вся горечь.

Где ты был, когда мне просто нужен был кто-то уместный рядом?

Я не сказала этого вслух.

Не потому что не могла.

Потому что и так уже было видно.

Рейнар отвернулся к столу.

— Хорошо. Тогда скажу иначе. Пока мы не знаем, кто следит за лечебницей, ты не должна ездить одна.

— Я и не езжу одна.

— Ты понимаешь, что я имею в виду.

— Да. И вы тоже понимаете, что я не собираюсь спрашивать разрешения, с кем мне ехать, если этого требует дело.

Тишина.

Плотная.

Почти осязаемая.

Кайр медленно сложил руки за спиной.

— На этом месте я, пожалуй, лучше выйду. А то еще решите, что я мешаю семейной дипломатии.

Он развернулся к двери.

Но у самого порога я сказала:

— Нет. Останьтесь.

Он остановился.

Оборачиваясь не сразу.

Рейнар ничего не произнес.

Но если бы взглядом можно было выбить лед из стены, кладовая бы уже трещала.

Я продолжила уже медленнее:

— Во-первых, вы знаете половину местных людей лучше, чем кто бы то ни был. Во-вторых, именно вы держали здесь все, пока я не приехала. И в-третьих, мне надоело, что мужчины вокруг меня решают, кому выйти, а кому остаться.

Кайр посмотрел на меня долго.

Потом коротко кивнул и вернулся к столу.

Рейнар молчал.

И в этом молчании уже не было ни прежнего превосходства, ни пустоты.

Только очень ясное, очень мужское поражение в малом.

Нужное.

Полезное.

Справедливое.

Мы вернулись к бумагам, но рабочая сосредоточенность уже не была прежней.

Слишком много лишнего висело в воздухе.

Я ощущала это по себе. По тому, как внимательнее слушала интонации. Как точнее видела взгляды. Как остро понимала: да, мой муж ревнует.

Не имеет права.

Но ревнует.

И почему-то это не приносило ни сладкого торжества, ни удовлетворения.

Только усталость.

Потому что любая поздняя эмоция хороша лишь тогда, когда приходит вовремя.

Иначе она просто добавляет тяжести к тому, что и без того трудно нести.

К полудню мы все же вытащили полезное.

Цепочка подозрений сузилась до трех имен в округе и двух — в столице.

Один из возчиков, значившийся в зимних проводках, умер еще в начале осени.

Двое людей из внутренней хозяйственной службы дома Арденов слишком часто пересекались в маршрутах с северным складом.

А бывший управляющий одним из малых перевалочных дворов внезапно исчез сразу после болезни смотрительницы.