Вот это уже было похоже на след.
— Надо поднять сведения по его семье, — сказал Кайр.
— И по долгам, — добавил Рейнар.
— И по тем, с кем он пил, — сказала я. — Люди чаще врут в бумагах, чем за столом, когда считают, что никто не слушает.
Оба мужчины посмотрели на меня одновременно.
Разное в их взглядах было все.
Но одно общее я все-таки увидела.
Они оба начали привыкать: я здесь не приложение к делу.
Я само дело.
Когда Кайр ушел отдавать распоряжения по исчезнувшему управляющему, я осталась с Рейнаром одна.
Он не подошел сразу.
Только стоял у стола, опустив ладонь на тетрадь бывшей смотрительницы.
— Ты специально его оставила? — спросил он.
— Кого?
— Нордена.
Я медленно подняла глаза.
— А вы специально сейчас говорите не о документах?
Он усмехнулся.
Грустно.
Почти беззвучно.
— Значит, специально.
— Да.
На этот раз я даже не пыталась смягчить ответ.
— Почему?
Я смотрела на него прямо.
И думала, как странно устроено сердце: раньше я бы отдала все за то, чтобы он задал такой вопрос. Чтобы в его голосе прозвучало хоть что-то живое, кроме долга и усталой разумности.
Теперь же от этого вопроса внутри было только горько.
— Потому что мне нужно, чтобы вы наконец поняли простую вещь, Рейнар, — сказала я. — Мир не замирает, пока вы поздно разбираетесь в своих чувствах.
Он побледнел едва заметно.
Но не отвел взгляда.
— А ты хочешь, чтобы я это понял через ревность?
— Нет. Через реальность.
Он долго молчал.
Потом тихо сказал:
— Это одно и то же.
Я не ответила.
Потому что в его случае, возможно, так и было.
Он понял мою цену не тогда, когда я сидела рядом и молчала. А тогда, когда увидел, что мой новый мир живет, дышит, слушается меня — и в нем уже есть люди, для которых я не пустое место.
Вот она, настоящая цена позднего прозрения.
Ты начинаешь бояться потерять человека только тогда, когда он наконец перестает принадлежать твоей тишине.
— Сегодня из столицы пришел вызов на имя Леона, — сказал Рейнар вдруг.
Я насторожилась.
— Какой?
— Его ждут обратно. Мирена хочет срочного семейного совета.
Я медленно выпрямилась.
— Уже?
— Да.
— Значит, там тоже занервничали.
— Значит, наши бумаги попали точно.
Это было важно.
Очень.
Но почему-то первой моей мыслью стало не это.
А то, что семейный дом Арденов начал шевелиться, как растревоженное гнездо, едва только северная лечебница перестала быть удобной дырой в снегу.
И, возможно, впервые в жизни именно я была причиной этого движения.
Рейнар смотрел на меня внимательно.
— Ты довольна?
— Нет.
— Почему?
— Потому что довольство приходит, когда дело закончено. А у нас все только начинается.
Он кивнул.
И на этот раз в его лице не было ни тени иронии.
Только уважение.
Спокойное.
Прямое.
Запоздалое.
Но уже неоспоримое.
К вечеру Тисса подтвердила то, что я и так чувствовала весь день:
— Он ревнует.
Я подняла голову от списка по кухне.
— Кто?
— Не строй из себя святую. Дракон твой.
— Не мой.
— Ну да, конечно.
Она уселась напротив, как будто пришла не за ключом от прачечной, а именно за этим разговором.
— Ты это тоже заметила? — спросила я.
— Я слепая, что ли? Он смотрит на Нордена так, будто решает, можно ли утопить его в сугробе без вреда для следствия.
Я невольно рассмеялась.
Первый раз за весь день по-настоящему.
Тисса довольно хмыкнула.
— Вот. Уже лучше.
— Ничего не лучше.
— Нет, не лучше, — согласилась она. — Но хотя бы честнее.
Я снова опустила взгляд на бумаги.
Чернила чуть расплывались — то ли от усталости глаз, то ли от слишком долгого дня.
— Мне это не нужно, Тисса.
— А кто сказал, что поздняя мужская ревность приходит по заказу?
— Я не про это.
— А про что?
Я медленно выдохнула.
Потом все-таки сказала:
— Про то, что слишком поздно быть живым рядом с человеком, которого ты сам когда-то оставил замерзать.
Тисса долго молчала.
Потом встала.
Подошла ближе.
И неожиданно твердо положила ладонь мне на плечо.
— Может, поздно, — сказала она. — А может, как раз вовремя, чтобы ты уже не продала себя за один взгляд.
После этого она ушла.
А я осталась одна в кабинете, с ее словами, с бумагами, со связкой ключей и ясным, почти режущим пониманием:
