Скудно.

Но не пусто.

Я быстро разобрала содержимое руками, вдыхая запах.

— Кто здесь умеет кипятить отвары, не путая порядок?

— Я, — пискнула девчонка с ведрами.

— Имя?

— Марта.

— Хорошо, Марта. Сейчас будешь делать все, как я скажу. Если перепутаешь — мальчик умрет. Поняла?

Она побледнела, но кивнула так резко, что коса ударила по плечу.

— Да, госпожа.

— Тогда слушай внимательно.

Я назвала травы, соотношение, порядок, время настоя. Говорила быстро и жестко, потому что мягкость здесь не спасла бы никого. Марта подхватила мешочки и вылетела за дверь, будто ее вытолкнуло ветром.

Тисса тем временем подтащила к кровати маленький столик.

— Что с ним? — спросила она.

Я посмотрела на мальчика еще раз.

— Сильный воспалительный жар. Возможно, легкие. Возможно, горло опустилось ниже и пошло в грудь. Если к утру не собьем, сердце может не выдержать.

Мать тихо всхлипнула.

Я обернулась к ней.

— Плакать потом. Сейчас помогаешь мне.

Она уставилась на меня с таким потрясением, будто я ударила ее.

— Как… как скажете.

— Снимай с него мокрую рубаху. Осторожно. Тисса, нужен чистый лен. И еще — кто-нибудь должен быстро растопить сильнее печь в соседней палате. Здесь слишком сыро.

— Дров и так мало, — буркнула Тисса.

Я подняла на нее глаза.

— Тогда решай, что тебе нужнее: целые поленья или живой ребенок.

На ее лице дернулся уголок рта.

Не от злости.

Скорее от того, что с ней давно не разговаривали так прямо.

— Сейчас будет.

Она вышла.

Я сама закатала рукава дорожного платья и помогла снять с мальчика пропотевшую рубашку. Тело было худым, слишком горячим и вместе с тем пугающе слабым. Я взяла чистую тряпку, намочила в теплой воде с солью и начала осторожно обтирать шею, грудь, запястья, сгибы рук.

Мать повторяла мои движения с другой стороны, сначала неуклюже, потом увереннее.

— Не ледяной водой, — сказала я. — Не надо шока. Нам нужно вытянуть жар, а не добить его.

— Да, госпожа…

— И не называй меня так, когда мы одни над больным. Здесь не дворец.

Она подняла на меня красные глаза.

— А как?

Я на миг запнулась.

Смешной вопрос.

В доме Арденов меня звали по имени вежливо, словно оно ничего не значило. Здесь же чужая женщина спрашивала, как обращаться ко мне, потому что от этого зависело что-то настоящее.

— Элина, — сказала я.

Она судорожно кивнула.

— Да… Элина.

Когда Марта вернулась с первым отваром, в коридоре уже стало шумнее. Видно, весть о том, что приехала новая хозяйка, пошла по дому быстрее дыма. За дверью кто-то шептался, кто-то шаркал сапогами, кто-то кашлял. Лечебница слушала меня.

Странное чувство.

Тревожное.

И сильное.

Я сама проверила отвар, вдохнула пар, попробовала каплю на язык.

Горько.

Нормально.

— Ложку, — сказала я.

Марта подала деревянную ложку.

Я приподняла голову мальчика, но он не отреагировал. Тогда аккуратно коснулась пальцами его горла, нащупывая, как проходит глоток.

— Тихо, Сойр, — проговорила я. — Давай. Не упрямься. Пока рано.

Смешно, но именно после этих слов он чуть шевельнулся.

Совсем немного.

Этого хватило, чтобы влить первую ложку.

Половина пролилась по подбородку.

Вторая прошла лучше.

Третья — еще лучше.

Мать мальчика дрожащими руками подхватила чашку, когда я передала ей.

— По ложке каждые несколько минут. Не спешить. Если захлебнется — хуже сделаем.

— Поняла.

Тисса вернулась с охапкой белья и тяжелым меховым покрывалом.

— Печь растопили. Но если так пойдет дальше, к утру в кладовой будет пусто.

Я не стала отвечать.

Пусто будет не только в кладовой, если мальчик умрет этой же ночью.

Я только забрала у нее покрывало, велела согреть его у печи и укрывать ребенка не сразу, а когда начнет хоть немного выходить пот.

Час тянулся за часом.

Я уже не чувствовала пальцев.

Только жар чужой кожи, запах отваров, влажность тряпок, тяжесть век и хриплое дыхание Сойра. Несколько раз его начинало трясти, и тогда мы держали его втроем. Один раз он дернулся так резко, что миска с водой опрокинулась на пол.

Марта ойкнула, но я даже не обернулась.

— Другую! Быстро!

Она унеслась.

Тисса стояла у двери, сложив на груди руки.

Смотрела пристально.

Не как на госпожу.

Как на человека, от которого зависел ответ.

Я чувствовала ее взгляд кожей.

И понимала: если сейчас дрогну, меня не простят.

Ни они.

Ни я сама.

Ближе к полуночи у мальчика начался кашель.

Тяжелый, рвущий, с таким надсадным звуком, что мать вскрикнула и закрыла рот ладонью.

Я быстро подалась вперед, помогла ему перевернуться на бок, придерживая плечи.

— Хорошо, — шепнула я. — Хорошо, давай, выталкивай.

После кашля дыхание стало громче, хриплее, но чуть глубже.