— Это еще что такое? — шепчу я.

Кирилл хмурится.

— Психованный баран.

Мы переглядываемся.

— Что за место я купил?.. — тихо говорю я.

И в этот момент за спиной раздается злое кряканье. Мы оборачиваемся и видим, как утки несутся к нам, расправив крылья, будто идут в атаку.

— Беги! — ору я и срываюсь к дому.

— Вот же… — Кирилл тоже срывается.

Я шарю в кармане, достаю ключи на этой идиотской связке.

— О нет…

— Что?!

— Я не знаю, какой ключ от двери!

— Как можно не знать?!

— К машине! — рявкаю я.

Мы ныряем в машину и захлопываем двери. Утки кружат вокруг, крякают, стучат клювами по кузову. Кирилл тяжело дышит, держась за грудь.

— Ладно. Ты не врал.

— Что делаем? — спрашивает он.

Я завожу двигатель.

— Уезжаем отсюда подальше.

Мы быстро едим, выпиваем по бутылке пива и придумываем план. Потом возвращаемся. На заднем сиденье лежит новенькая лопата, на всякий случай.

Я паркуюсь и отдаю ключи Кириллу.

— Ты хотя бы примерно знаешь, какой? — спрашивает он, перебирая связку.

— Наверное, один из маленьких… медных. Но я не уверен.

Он кивает.

— Тихо.

— Надеюсь, они утонули в озере, — бурчу я.

— План?

— Я тебя прикрываю лопатой, ты открываешь дверь.

— Отлично, — Кирилл вылезает, потом оборачивается. — И не хлопай дверью.

— Умно.

Мы почти на цыпочках поднимаемся на крыльцо. Кирилл ковыряется с замком, а я стою спиной к нему, с лопатой в руке, как полный идиот, готовый защищать свой дом.

— Быстрее!

— А если они сейчас вылетят? — шепчет Кирилл.

Я сжимаю рукоять лопаты.

— Покажу им, кто тут хозяин.

Кирилл тихо усмехается.

— Да, вид у тебя прямо как у повелителя этих земель.

— Кирилл, молчи.

Замок наконец поддается. Мы входим, и я захлопываю дверь.

— Это уже смешно, — рычу я и иду на кухню. — Я на это не подписывался.

Я открываю ящики один за другим, нахожу конверт с инструкциями и быстро пробегаю глазами.

Пункт третий: «Уток необходимо кормить каждое утро гранулами. Если они голодны — становятся агрессивными. Гранулы хранятся в конюшне».

Я удивленно смотрю на Кирилла.

— Что там? — спрашивает он.

— Они… голодные.

Кирилл морщит лоб.

— То есть мы должны были их кормить?

— Да.

— И чем?

— Гранулами.

— Где они?

— В конюшне.

Кирилл тут же тычет в меня пальцем:

— Если ты думаешь, что я подойду к тому психованному барану, ты ошибаешься.

Я хватаю ключи.

— Поехали в магазин.

— Зачем?

— За кормом для уток. Как думаешь?

Вечером я сижу у камина, в руке стакан виски. Теплый свет ламп, угли потрескивают, по стенам пляшут тени. День был адский, но… я распаковал часть коробок и разобрался с утками. Оказалось, они просто возмущенные голодные девчонки. Получили корм — сразу стали милыми. Почти.

Я оглядываю дом. Он еще не «мой», но уже чувствуется правильным. Здесь будет хорошо.

Я беру телефон, смотрю на время: половина десятого. Позвонить Кате? Нет. Она с братом. Не лезь.

Но мне хочется услышать ее голос. Я все равно нажимаю «вызов».

— Привет, — мурлычет она.

От ее голоса у меня теплеет внутри.

— Привет.

— Привет, — повторяет она, и я слышу, что она улыбается тоже.

— Я звоню… сказать спокойной ночи.

— Правда?

У меня внутри все закручивается.

— Что ты делаешь? — спрашивает она.

— Думаю, как мне пережить ночь без тебя.

— Не думай. Приезжай и забери меня, — легко говорит она.

Я усмехаюсь.

— Я выпил вина. За руль не сяду.

— О… — в ее голосе сожаление.

— Могу отправить Андрея за тобой.

— Серьезно?

— Где ты?

— Я уже выхожу из ресторана. Пусть заберет меня от дома минут через тридцать.

— Договорились.

Она молчит, остается на линии.

— И, Кать…

— Да?

— Собери маленькую сумку. Останешься на выходные.

Я сам себя торможу: осторожнее.

— Мне все еще нужен «человеческий щит», — добавляю я, чтобы не звучать слишком… честно.

Она хихикает.

— Ну, и как твои утки?

— Построены. В ряд.

— Я еще проверю, — смеется она.

— Жду, — говорю я тише. — Скоро увидимся.

— Скоро, — отвечает она.

Я сбрасываю звонок и поднимаюсь. Мне надо прийти в себя. Мне надо не сорваться, когда она войдет в дверь.

Чуть позже я снова сижу у камина. Дверь оставлена приоткрытой. Я слышу, как подъехала машина. Значит, Катя уже рядом. Я делаю глоток, смотрю на огонь и пытаюсь выглядеть спокойным, хотя внутри меня все давно не спокойно.

Дверь открывается. Катя появляется на пороге и пару секунд привыкает к полумраку.

— Привет, — улыбается она.

— Привет, — отвечаю я, не сводя с нее глаз.

Она в длинном черном пальто, на каблуках. Подходит ближе, медленно расстегивает пальто и сбрасывает его на пол. У меня перехватывает дыхание.

На ней черное белье — красивое, дерзкое, ничего лишнего. Теплый свет камина ложится на ее кожу, и мне кажется, я сейчас потеряю контроль.

Катя опускается между моих ног, уверенно, будто мы не расставались ни на минуту. И я понимаю: эта женщина — моя слабость.

Я тяну ее к себе, целую — жадно, неаккуратно, как будто во мне отключили тормоза. Катя садится мне на колени, и все остальное перестает существовать: дом, утки, коробки, даже воздух. Остаемся только мы.

— Ты скучал, — шепчет она мне в губы.

Я сжимаю ее бедра крепче.

— Очень.

И, кажется, это наконец звучит честно. Она наклоняется ближе.

— Тогда… не тяни.

Я встаю, подхватываю ее на руки и несу наверх, в спальню, где старый дом тихо скрипит где-то в стенах — будто наблюдает и улыбается. А мне все равно. Потому что Катя рядом.

Я улыбаюсь: мягкие пальцы скользят по моей руке, поднимаются к плечу. Илья аккуратно убирает волосы с лица и целует меня в шею — раз, другой, третий. Он обнимает крепко, берет мою ладонь в свою и прижимается сзади всем телом, как будто мы так и должны просыпаться всегда.

Просыпаться в объятиях Ильи Мельникова — это отдельный вид счастья. Будто, пока он спит, весь его жесткий мир куда-то исчезает, и просыпается другой Илья — тихий, теплый, почти нежный.

— Доброе утро, — шепчу я.

Он целует меня в щеку.

— Доброе утро, малыш.

Я улыбаюсь. Мне ужасно нравится, когда он так меня называет. Переворачиваюсь на спину, чтобы видеть его лицо.

— Как спалось?

— Как убитый.

Я прижимаюсь ближе.

— И какой же ты красивый… когда сонный.

Он нежно целует меня.

— Возможно, потому что ты вчера довела меня до отключки.

Я хихикаю — и вдруг вспоминаю.

— Кстати, как твои утки?

— А, — он усмехается и выскальзывает из постели. — Оказывается… они просто были голодные.

— Что? — я приподнимаюсь на локтях.

— Я бы даже сказал, зверски голодные.

Илья стоит голый совершенно спокойно, будто это самое обычное дело. Мой взгляд сам собой скользит по нему: широкие плечи, крепкая грудь, теплая смуглая кожа. Он подтянутый, сильный, каждая мышца читается, как рисунок. Илья Мельников — воплощение мужского совершенства. Но дело не только в этом. В нем есть что-то и более глубокое, и я пока не понимаю, что именно.

Странно другое: чем больше я его узнаю, тем больше он мне нравится. Словно луковица — слой за слоем, и каждый следующий все неожиданнее.

Илья ловит мой взгляд, усмехается и лениво проводит рукой по себе.

— Раз уж ты так смотришь… надо дать тебе повод.

Я смеюсь.

— Повод для чего?

— Для того, чтобы ты меня съела глазами.

Я фыркаю:

— Я не так смотрела.

Он подхватывает футболку и легко хлопает меня ею по ноге.

— Не ври.

Натягивает футболку через голову, потом боксеры.