— Ты куда?

— Кормить уток, пока они снова не устроили бунт.

— Что? — я окончательно просыпаюсь.

— Чистая правда.

Я смеюсь.

— Ты реально отрываешься от секса… ради уток?

Он забирается ко мне на кровать, прижимает мои руки над головой и наклоняется ближе.

— Подожди, я вернусь.

Целует, и я улыбаюсь ему в губы.

— Если они тебя опять погонят, я это сниму.

— Вставай, — он тянет меня за руку. — Подъем, и вперед.

— Что?

— Подъем и вперед, — повторяет он и роется в гардеробе, бросает мне халат.

— Ты так каждое утро живешь? «Подъем, и вперед»?

— Нет. — Его глаза блестят озорно. — Только в те дни, когда ты здесь.

— Ага. Красиво выкрутился, — улыбаюсь я.

Он хватает меня, грубо и нежно одновременно, кусает в шею, и мы идем вниз, на кухню. Там он аккуратно насыпает гранулы в контейнер.

— И как ты вообще понял, что они голодные? — спрашиваю я.

— Письмо нашел.

Он кивает на листок на столешнице. Я беру его и читаю.

Уважаемый господин Мельников!

Поздравляю вас с покупкой дома. Надеюсь, наше любимое «Зачарованное» принесет вам много радости.

Мы с покойным мужем прожили здесь последние шестьдесят лет, и это были самые счастливые годы нашей жизни.

Как вы знаете, в восемьдесят восемь лет и при проблемах со здоровьем мне пришлось переехать в дом престарелых. Спасибо, что согласились позаботиться о наших любимых животных.

Все они — четвертого или пятого поколения, родившегося на этой земле, и другого дома у них никогда не было. Мысль о том, что их выгонят, разбивала мне сердце. Мне стало так спокойно, когда я поняла, что могу оставить их в ваших заботливых руках.

Ниже я указала простые правила ухода. Если понадобится помощь — звоните.

Телефон: +7 …

Местный ветеринар: Максим Манулов , тел. +7 …

Роза, шетлендский пони, живет в нижнем загоне. Она ласковая и любит людей. Корм — в конюшне внизу участка.

Ромашка, коза, живет в дальнем загоне. Немного бунтарка, но милая. В основном ест траву, но в конюшне есть мешок с кормом, подписан ее именем.

Утки. Наши милые дамы — радость и украшение дома. Но они начинают нервничать, если их не кормить. В озере им не хватает естественной еды, поэтому каждое утро им нужны гранулы. Если соблюдать режим, с ними не будет никаких проблем.

Лютик, баран. Это любимец моего мужа, и он… на любителя. Людей не любит и может стать агрессивным, если к нему лезть. Он полностью самодостаточен — лучше не провоцировать. Если понадобится помощь по его состоянию, звоните ветеринару и не пытайтесь справиться сами. Единственный человек, которого он признавал, был мой муж. После его смерти баран стал еще более своенравным.

Спасибо вам, господин Мельников. Вы не представляете, как мне спокойно знать, что о них позаботятся.

С уважением,

Фаина Меланкова.

Я поднимаю глаза на Илью.

— Ты можешь в это поверить? — бурчит он. — Это вообще нормально?

Я снова пробегаю письмо взглядом.

— То есть… ты теперь фермер?

— Нет, — отрезает он и идет к задней двери. Приподнимает край шторы и опасливо выглядывает. — Это временно. Пока я не придумаю, что с ними делать.

— Нет, Илья. Ты же согласился. Или твои юристы согласились. Животные должны остаться.

Он морщится так, будто ему сейчас предложили жить в курятнике.

— Прекрасно!

Он распахивает дверь, утки тут же замечают его. С криком несутся по газону, крылья вверх, будто идут в атаку.

Илья срывается вниз по склону, разбрасывает гранулы в их сторону и пулей возвращается в дом. Влетает внутрь и захлопывает дверь, как будто только что убежал от медведя.

— Все, — заявляет он гордо и отряхивает руки, будто победил дракона. — Видишь? Я знаю, что делаю.

Я улыбаюсь так широко, что щеки болят.

— Я впечатлена, господин Мельников.

Илья берет меня за руку.

— Поехали. Надо возвращаться, скоро стемнеет.

Мы идем вверх к дому, держась за руки. День получился идеальным: мы гуляли по территории, рассматривали участок, озеро, загоны. Здесь правда красиво — просторно, тихо, воздух другой.

— Когда ты купил это место? — спрашиваю я.

— В прошлом году, в июне.

— То есть больше полугода назад? — удивляюсь я.

— Да. Владелица хотела пожить здесь как можно дольше после сделки. Я ждал.

Я улыбаюсь.

— Оно того стоило. Здесь очень красиво.

Илья смотрит на холмы.

— С первой секунды, как увидел, я понял: это место будет моим.

— Ты всегда хотел жить загородом? — спрашиваю я.

— Нет. Долгое время я злился, что вынужден жить не там, где хотел. Мне хотелось обратно… в Петербург.

— Ты не мог уехать? — хмурюсь я.

— Мог. Но я хочу сохранить работу, которая у меня сейчас. Она только здесь. В Питере уже руководит Ярослав.

Я киваю: картинка складывается.

— И что изменилось?

Он идет рядом, думает.

— Не знаю. Несколько лет назад я прилетел в Петербург, сидел в баре с друзьями… с теми, по кому раньше скучал.

Я слушаю.

— И ни один из них не сказал ничего, что меня бы зацепило.

Я моргаю.

— И у меня щелкнуло. Я понял, что единственное, что связывает меня с Петербургом, — семья. А семья со мной в любой точке мира, где бы я ни был. И я решил: все. Я строю жизнь здесь.

Илья берет мою руку и целует тыльную сторону ладони.

— И еще… у меня слабость к девушкам.

Я прищуриваюсь.

— Во множественном числе, Илья.

Он наклоняется ближе и беззвучно «говорит» губами:

— Девушка.

Мы идем молча какое-то время.

— А искусство? — спрашиваю я.

— Ага, — он улыбается так, будто ждал этого вопроса. — Я собираю картины с тех пор, как у меня появились первые карманные деньги.

— Почему?

Он поднимает брови, будто ищет слова.

— Они меня зовут.

— Как это?

Илья смотрит на поля, выбирает формулировку.

— Как будто я чувствую эмоции художника в момент, когда он писал свою работу.

Он наклоняется, срывает полевой цветок и протягивает мне. У меня сжимается сердце.

— Есть одна художница, например. Маргарита Бушуева. Я на ней… помешан.

Я хихикаю.

— Мне ревновать?

— Она старенькая, — улыбается он.

— Насколько?

— Не знаю… под девяносто. Я ищу ее, потому что понимаю: времени мало.

— Зачем ты ее ищешь?

— У меня почти все ее картины из тех, что на виду. Не хватает трех. Но есть еще, которые где-то в частных коллекциях или на складах. Я хочу найти ее, пока она жива, предложить выкуп, чтобы они не пропали.

— Почему они такие особенные?

— Потому что… все в них особенное. — Он улыбается. — Звучит смешно, но я не могу это объяснить. Я могу часами смотреть на них — и мне все равно мало. Как будто они разговаривают со мной.

Он протягивает еще один маленький розовый цветок, будто ему неловко за собственную откровенность.

— Спасибо, — тихо говорю я.

— Я чувствую связь с автором, — он пожимает плечами. — Может, это звучит глупо, но иногда мне кажется… мы знали друг друга в другой жизни.

По рукам бегут мурашки. И неожиданно у меня наворачиваются слезы. Я быстро моргаю, пытаюсь спрятать это.

— Ты чего? — он хмурится.

Я пожимаю плечами, смущаясь.

— Ничего. Просто… это, наверное, самое красивое, что мне когда-либо говорили. Ты должен найти эту женщину и сказать ей это лично. Представляю, как ей будет приятно.

Он усмехается.

— Большинство людей думают, что я сумасшедший.

— А я думаю, что это… — я ищу слово. — Волшебно.

Он улыбается чуть смущенно.

— Может, я просто гоняюсь за призраком.

Я распахиваю глаза.

— Ну тебя уже гоняли утки. Так что… опыт есть.

Он тянется ко мне, чтобы схватить, а я вырываюсь и бегу вверх по холму. Он рычит и бежит следом, а я смеюсь так громко, что ветер разносит смех по холмам.