— А-ха-ха! — не сдержавшись, рассмеялся демон. — Кажется тебя развели, друг мой! Хотя, какой ты мне друг? 

— Я видел завещание, которое писал твой отец, — дрожащим от нарастающей беспомощной ярости голосом, прошипел Фальконе. — Там не было этой строчки! 

— Конечно, не было, — согласился Аргайл. — Отец уже тогда не особо доверял тебе, поэтому подстраховался. Странным образом, конечно, но все же, как видишь, он не прогадал. 

— Я тебе не верю! — судорожно тряся головой, словно пытаясь скинуть полученную информацию, сказал Сержио. 

— А я тебя ни черта и не убеждаю! — задумчиво прорычал дракон, и повернувшись к демону, спросил: — Ты его душу забирать будешь? По контракту-то она твоя, вроде как. 

Демон смерил лихорадочно искавшего выход, Сержио презрительным взглядом. 

— На кой черт мне этот старый, высохший пень? — фыркнул он. — Его мелкая душонка настолько прогнила, что ее даже на бутерброд не намажешь. Ни энергии, ни вкуса, одни комплексы да амбиции. Неа, не товар. 

Аргайл кивнул, как будто получил ожидаемый ответ. 

— Ясно. 

И без лишних церемоний, одним плавным движением, он схватил Сержио своей огромной лапой и швырнул в ту же дыру в стене, из которой сам явился. Тот полетел в ночь с коротким, обрывающимся воплем. Раздался отдаленный звук падающего тела и треск ломающихся веток. После чего наступила тишина. 

— Ну вот, — с удовлетворением отметил Аргайл, отряхивая лапы друг об друга. — Теперь без лишнего шума. 

Демон, оставшись один на один с драконом и мной, внезапно попытался надеть маску делового партнера. 

— Послушай, Аргайл, давай без крайностей. Я могу быть полезен. Новая сделка! Я отпущу все долги, сниму все старые проклятия с твоего рода, даже этому противному старикашке пару-тройку лет жизни подарю…если он, конечно, там живой еще. В обмен ты просто… не вмешиваешься. Дай мне забрать ее. Она же все равно человек, хрупкая, смертная. Проживет от силы еще лет семьдесят, а у тебя вечность впереди! Одна маленькая душа в обмен на вечное спокойствие твоего рода! 

Аргайл издал звук, который был похож то ли на глубокий вздох, то ли на начинающееся извержение вулкана. 

— Все контракты, — проревел он и каждое слово било, как молот, — разорваны. Ни я, ни она, ни мой род — мы больше никому и ничего не должны. Ты проиграл. Иди жди следующего недоумка, готового променять своего ребенка на призрачную вечность. Их, к сожалению, всегда хватает. 

— Но… — попытался возразить демон.

— Либо ты проваливаешь добровольно, — голос дракона стал тише, но от этого только опаснее, — либо я сделаю тебе праведный драконий кусь. И на этот раз, в отличие от нашей последней встречи в ее подсознании, лишу тебя не только головы, но и достоинства. Навсегда. 

Демон замер. Адские огоньки в его глазах мигнули, потускнели. Он взглянул на меня, потом на невозмутимую драконью морду и его плечи поникли.

— Ладно, ладно. Я все понял. Нечего тут делать, — он махнул рукой и его облик начал таять, расплываясь, как дым. — Живите долго. Счастья вам, здоровья… и чтобы дети ваши никогда не интересовались черной магией. Серьезно, это сплошная головная боль. 

И с этими словами он окончательно растворился в воздухе, оставив после себя лишь легкий запах серы и чувство глубокого, всеобщего облегчения. 

Тишина, наконец, стала просто тишиной, а не зловещей паузой перед кошмаром. Аргайл аккуратно втянул голову обратно, а через мгновение в проломе в стене возник Герард. 

Немного помятый, в порванной в клочья одежде, но уже не такой надменный, как в нашу первую встречу. 

Он перешагнул через груду обломков и подошел ко мне. Его взгляд был серьезен, без тени привычной язвительности. 

Он протянул мне руку. Я взглянула на нее, потом подняла глаза на его лицо. 

— Саша, — тихо сказал он. — Ты доверяешь мне? 

Вопрос повис в воздухе. Я посмотрела на его руку, затем ему в глаза, в которых все еще тлели отсветы драконьего пламени и подумала о том, что не хочу врать ни себе, ни ему. 

— Тому, что внутри тебя — да, — четко ответила я, все еще не двигаясь с места. — А тебе — нет… Пока что — нет. 

— Я подожду столько, сколько будет нужно, — внимательно глядя на меня, сказал Герард. 

Я молча кивнула и взяла его за руку, а в следующее мгновение, раздался щелчок и мы растворились в воздухе. 

Много лет назад

Тени в королевской библиотеке были такими же длинными и молчаливыми, как и мысли короля Аргила. Он сидел за массивным дубовым столом, но видел не ряды древних фолиантов, а глаза своего маленького сына — Герарда.  

Глаза, в которых после ухода Изабеллы поселилась не детская обида, а что-то куда более страшное — ранняя, холодная мудрость и та самая, незримая для других, печать. Печать отторжения. Проклятие непризнанной души, тяготевшее над их родом, вновь дало о себе знать в его наследнике. 

Сердце Аргила сжималось от бессилия. Он, король, повелитель драконов, не мог защитить собственного сына от тени, которую столетия назад навел на их семью жадный до могущества предок, отказавшийся от своего ребенка и расправившийся с ним, потому что родилась девочка, а нужен был мальчик. 

Но Аргил не был бы королем, если бы сдался. Годы после поступка Изабеллы он провел не в унынии, а в отчаянных поисках ответа. Он рылся в самых темных архивах, консультировался с затворниками-магами, рисковал, спускаясь в забытые склепы. 

И однажды, в пыльном сундуке с личными вещами своего прапрадеда, короля-алхимика Кадмуса, он нашел ее. Небольшую, потрепанную книжку в кожаном переплете — личный дневник. 

Именно там, на пожелтевших страницах, написанных нервным почерком человека, стоявшего на грани отчаяния и прорыва, он отыскал слабый проблеск надежды. 

Кадмус изучал саму природу демонических привязок и вывел парадоксальный закон: “Подобное искореняет подобное”. Он писал, что две души, отмеченные одной и той же печатью непризнанности, могут стать друг для друга лекарством. 

Временным — если просто найдут друг друга. Но если между ними вспыхнет истинное чувство, если они станут друг для друга Истинными (это слово Кадмус писал с заглавной буквы, словно титул), и если потом эту связь разорвет боль потери… то проклятие может не просто ослабнуть, а сломаться. Все контракты с демоном будут разорваны, привязки уничтожены. 

Более того, такая душевная буря способна высвободить скрытую магическую силу, исцелить “непризнанную” сущность, дать ей новую форму — возможно, даже пробудить вторую ипостась, дремавшую в крови. 

“И если, пройдя через эту боль, они найдут в себе силы снова быть вместе, — вывел король-алхимик, — то их союз породит новую ветвь рода. Ветвь, свободную от старой тени. На их детей демон не будет иметь прав”. 

Аргил закрыл дневник, чувствуя, как в груди впервые за много лет затеплилось нечто, отдаленно напоминающее надежду. Жестокий план. Безумно жестокий. 

Обречь сына на любовь и потерю… Но это был шанс. Шанс не просто на выживание, а на настоящую свободу. Для Герарда. И для той, что станет его Истинной. 

Именно тогда он сел писать завещание. Не просто документ о престолонаследии, а тонкий, многослойный план, последний дар отца, пытающегося уберечь сына от вечных страданий. 

Перо скрипело по пергаменту, выводя четкие, не допускающие двусмысленности строки. Для Тристана, своего законного сына, любимого, но ветреного, он выбрал испытание ответственностью: “…стать трижды отцом до достижения тридцати пяти лет”. 

Пусть научится ценить жизнь, которую дает. 

А для Герарда… Для Герарда он написал свое открытие, завуалировав его под мистическое условие: “…наследник, носящий печать, должен обрести, всем сердцем возлюбить и затем потерять свою Истинную. Только пройдя через эту утрату, через эту жертву, он обретет право на трон и разорвет оковы прошлого”. 

В этот момент в библиотеку, словно тень, вошел Сержио Фальконе. Его появление всегда было бесшумным, а взгляд — слишком внимательным.