— Взрывая всё на своём пути?

— И разговаривая с призраками.

— Это нормально?

— Для этого дома — да.

Элиас обнял меня.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Я тебя тоже, — ответила я.

А в это время Лира взорвала свою соску. И засмеялась.

***

Близнецам исполнился год.

Оркон разговаривал с призраками на их языке — мыслеобразами. Мы не понимали ни слова, но Эдмунд переводил. Иногда то, что он переводил, заставляло нас краснеть.

— Он говорит, что лес зовёт его, — сказал призрак однажды утром.

— Ему год, — напомнил Ларитье. — Лес не может звать годовалого ребёнка.

— Может, — ответил Эдмунд. — Он особенный. Он слышит деревья. Он понимает их язык.

— Деревья разговаривают?

— Шелестят, госпожа. Это их язык.

— И Оркон его понимает?

— Он говорит, что да.

— Что именно говорят деревья?

— Что они рады, что он родился. Что они ждали его. Что он — часть леса.

У меня защемило сердце.

— Он — часть леса, — повторила я.

— Как и вы, госпожа, — кивнул Эдмунд. — Как и все Арсеньевы.

Я посмотрела на сына. Он сидел на ковре, играл с деревянным кубиком и улыбался. Я почувствовала, как лес откликается — тёплой волной, которая прошла сквозь дом.

«Я люблю тебя», — сказала я мысленно.

«Я знаю», — ответил он.

Лира в это время взрывала игрушки. Не все подряд, а только те, которые ей не нравились. Мы поняли это, когда она оставила нетронутым плюшевого мишку, которого подарила Аня, и разнесла в щепки деревянную лошадку, которую купил Бойль.

— У неё есть вкус, — заметил Ларитье.

— У неё есть взрывной характер, — поправила я.

— Это одно и то же.

— Нет. Вкус — это когда выбираешь, что взрывать. Характер — когда взрываешь всё подряд.

— Она выбирает, — сказал Ларитье. — Значит, у неё есть вкус.

Мы смотрели на детей и не знали, что делать.

Оркон становился всё более отстранённым — он проводил часы в разговорах с призраками. Лира становилась всё более взрывной — она могла разнести комнату за секунду, если ей что-то не нравилось.

— Нам нужна помощь, — сказала я.

— Чья?

— Ани.

Аня пришла с огромной сумкой, полной склянок.

— Я знала, что вы позовёте, — сказала она, заходя в детскую. — Поэтому подготовилась.

— Что в сумке? — спросил Ларитье.

— Успокоительное. Для детей.

— А для нас?

— Для вас тоже, — она протянула мне склянку с мутной розовой жидкостью. — Выпейте. Это поможет.

— Что это?

— Настойка из корня валерианы с добавлением успокаивающих трав. И немного магии.

— Ты добавила магию?

— Немного, — кивнула Аня. — Чтобы подействовало быстрее.

Я выпила. Супруг — тоже. Через минуту я почувствовала, как напряжение уходит.

— Это работает, — удивилась я.

— Я лучший зельевар в королевстве, — напомнила Аня. — Теперь к делу.

Она подошла к Оркону.

— Привет, — сказала она. — Я твоя тётя. Я хочу с тобой поговорить.

Оркон посмотрел на неё. Улыбнулся. И заговорил — вслух. В первый раз.

— Привет, — сказал он.

Мы с Ларитье замерли.

— Он заговорил, — прошептала я.

— В год, — добавил Элиас. — Нормальные дети не начинают говорить так рано.

— Он не нормальный, — ответила Аня. — Он особенный.

— Аня, — я взяла её за руку. — Как ты это сделала?

— Я просто сказала ему, что он может, — пожала плечами Аня. — И он поверил.

— И всё?

— И всё. Дети верят тем, кого любят. А он меня любит. Я уверена.

Оркон засмеялся и потянулся к Ане. Она взяла его на руки.

— Ты будешь умным, — сказала она. — Но не забывай, что ты — ребёнок. Играй, бегай, взрывай игрушки, если хочется. Не надо быть взрослым раньше времени.

«Я попробую», — ответил он мысленно. И Аня услышала.

— Хорошо, — кивнула она.

Она поставила Оркона на пол и подошла к Лире. Девочка сидела в своей кроватке и смотрела на сестру с интересом.

— А теперь ты, — сказала Аня. — Ты — моя племянница. И я хочу с тобой договориться.

Лира наклонила голову.

— Ты можешь взрывать игрушки, — продолжила Аня. — Но только те, которые старые. И только те, которые тебе не нужны. Новые не трогай. И мои не трогай. И мамины. И папины. И Бойля. Хотя Бойль всё равно всё ломает, так что можешь взрывать его вещи. Но осторожно.

Лира подумала. Потом кивнула.

— Она поняла? — удивился Ларитье.

— Она умная, — ответила Аня. — Просто упрямая.

— Как я, — сказала я.

— Как вы оба, — поправила Аня.

— А что ты дала ей? — спросил Элиас, заметив, что Аня протянула Лире маленькую склянку.

— Успокоительное, — ответила Аня. — Ей тоже нужно. Она слишком много волнуется.

— О чём?

— О том, что её не понимают. О том, что она не такая, как все. О том, что она — рил, а это страшно.

— Ей год, — напомнила я.

— Ей год, но она чувствует, — ответила Аня. — Мы все чувствуем. Мы — семья.

С того дня близнецы стали спокойнее. Оркон разговаривал с призраками только днём, а ночью спал. Лира взрывала только старые игрушки и вещи Бойля, который всё равно ничего не замечал.

— Ты гений, — сказала я Ане.

— Знаю, — улыбнулась она. — Но это было нетрудно. Они просто хотели, чтобы их поняли.

— И ты поняла.

— Я была такой же, — ответила она. — Когда мне было восемь, я тоже хотела, чтобы меня поняли. Я была одна, без родителей, без дома. Я пришла сюда, потому что чувствовала, что здесь меня примут.

— И мы приняли.

— Да, — она посмотрела на меня. — Ты и рил Ларитье. Вы стали моей семьёй.

— Ты наша, — сказала я. — Всегда была и всегда будешь.

— Даже когда я взрываю лабораторию?

— Даже тогда.

Аня обняла меня.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что, — ответила я.

***

Через пять лет близнецы пошли в школу.

Оркон стал отличником. Он легко учился, дружил со всеми и никогда не ссорился. Его способность разговаривать с призраками помогала ему находить потерянные вещи одноклассников, и его обожали за это.

— Ты лучший, — говорили ему.

— Я просто помогаю, — скромно отвечал он.

Лира была хуже. Она взрывала доску, когда злилась. Поджигала учебники, когда ей было скучно. И однажды чуть не спалила всю школу.

— Нам нужно что-то делать, — сказал Элиас, когда нас вызвали к директору.

— Что? — спросила я.

— Отдать её в специальную школу. Для магов.

— Она не хочет.

— Она хочет взрывать.

— Это её способ самовыражения.

— Это опасно.

— Я знаю.

Мы смотрели на дочь, которая сидела в углу кабинета директора и рисовала. Мирно. Спокойно. Карандашом.

— Может, она переросла? — предположила я.

— Вряд ли, — ответил Ларитье. — Просто сегодня у неё хорошее настроение.

— А завтра?

— Завтра она снова взорвёт что-нибудь.

— И что делать?

— Любить её, — сказал он. — Как и всегда.

Я взяла его за руку.

— Ты хороший отец, — сказала я.

— Ты хорошая мать, — ответил он.

— У нас хорошие дети.

— У нас чудесные дети.

— Но мы их любим.

— Очень, — он поцеловал меня. — Очень любим.

А в это время Лира взорвала свой рисунок. И засмеялась.

— Она это сделала нарочно, — сказал супруг.

— Нарочно, — согласилась я.

— Чтобы мы обратили на неё внимание.

— Конечно.

— И что мы сделаем?

— Посмотрим на неё, — ответила я. — И улыбнёмся.

Мы посмотрели. И улыбнулись.

Лира засмеялась громче.

И в этом было всё. Вся наша жизнь. Странная, шумная, взрывная. Но наша.

И мы не хотели другой.

Это случилось в среду, после обеда. Я сидела в своей лаборатории, перебирала образцы крови (не спрашивайте чьей) и пыталась понять, почему моё новое зелье от простуды пахнет горелым миндалём.

— Ты сегодня какая-то нервная, — заметил Феликс, сидя на подоконнике и читая какую-то книгу. Он всегда сидел на подоконнике, когда приходил. Говорил, что так лучше думается.