Он отделился от группы, въехал в лесную чащу. Зачем? Я не знала. Может быть, заметил зверя, может быть, захотел побыть один. А может быть, кто-то позвал его туда.

Он остановился под старым дубом, огляделся. Лес был пуст. Только ветер шуршал сухой листвой, только где-то вдалеке лаяли собаки.

И тогда из-за деревьев вышел человек.

В маске. Чёрной, глухой, не оставляющей ни малейшей возможности узнать лицо. Он двигался бесшумно, как призрак. В руке — арбалет.

Герцог повернулся. Увидел. Успел положить руку на меч. Но выстрел был быстрее.

Болт вошёл в грудь. Герцог упал с лошади, даже не вскрикнув. Лошадь взвилась на дыбы и умчалась прочь.

Человек в маске подошёл к телу. Наклонился. Проверил пульс. Потом медленно, почти церемонно снял с руки перчатку — и я увидела перстень. Тяжёлый, золотой, с крупным рубином. На рубине был выгравирован герб. Тот самый, который я уже видела на документах в кабинете Ларитье. Тот самый, который он показывал мне, когда рассказывал о своём отце.

Герб Верми.

Человек в маске поднялся. Посмотрел на тело. Потом развернулся и ушёл в лес, растворившись в сумерках так же бесшумно, как и появился.

А герцог остался лежать под старым дубом, в жёлтой листве, с арбалетным болтом в груди. И над ним кружились вороны, предчувствуя пир.

* * *

Видение растаяло. Путевик снова стал камнем, только теперь его грани мерцали тускло, устало, как будто он отдал нам все силы.

Я стояла, не в силах пошевелиться. В голове крутились обрывки картинок: падающий герцог, золотой перстень, вороны над лесом.

— Ты знал? — спросила я тихо.

Элиас стоял рядом, но я чувствовала его напряжение каждой клеткой. Он не двигался, не дышал, как будто боялся, что одно неосторожное движение разорвёт его на части.

— Подозревал, — ответил он. Голос был глухим, чужим. — Все эти годы я подозревал. Но не был уверен.

— Свадьба с дочерью Верми… — начала я.

— Была политическим шагом. — Он сжал кулаки. — Мир между домами. Я думал, это необходимо. Я думал, если я сделаю всё правильно, если я принесу эту жертву, то смогу защитить то, что осталось от семьи.

— А теперь?

— А теперь я знаю, что моя семья погибла по приказу тех, кому я собирался отдать свою жизнь.

Его голос дрогнул. Я видела, как напряглись его плечи, как побелели костяшки пальцев.

— Элиас, — я положила руку ему на плечо.

Он вздрогнул. А потом я увидела, как меняется его лицо. Глаза вспыхнули золотом, клыки удлинились, на скулах проступили резкие тени. Он терял контроль. Божественная кровь в нём просыпалась, требуя выхода, требуя мести.

— Элиас Ларитье, — сказала я твёрдо. — Ты здесь. Ты в порядке. Посмотри на меня.

Он посмотрел. В его глазах полыхало золото — живое, яростное, почти нечеловеческое. Но я не отступила.

— Ты не один, — сказала я. — Мы узнали правду. Теперь мы можем действовать. Вместе.

Он смотрел на меня. Долго. Золото в его глазах медленно угасало, уступая место привычной темноте. Клыки становились короче, черты лица смягчались.

— Прости, — сказал он. — Я… теряю контроль.

— Ничего страшного. — Я убрала руку, но он перехватил её.

— Спасибо, — сказал он. — За то, что не испугалась.

— Я уже видела тебя в таком состоянии. Это не страшно.

— Это должно быть страшно.

— А я не из пугливых.

Он усмехнулся — горько, но в этой усмешке было что-то живое.

— Ты удивительная, — сказал он. — Ты пришла из другого мира, ты ничего не знаешь о нас, но ты справляешься лучше, чем кто-либо из тех, кто родился здесь.

— Это потому, что у меня нет выбора.

— Нет, — он покачал головой. — Потому что ты сильная.

Я не нашлась, что ответить.

* * *

Мы пошли обратно по золотой тропе. Лес шелестел, и в этом шелесте мне слышалось что-то вроде одобрения. Путевик выполнил свою задачу. Теперь мы знали правду.

У ворот гостиницы Элиас остановился.

— Я должен ехать в столицу, — сказал он.

— Я знаю.

— Разорвать помолвку. Начать расследование. Собрать доказательства. Верми должны ответить за то, что сделали.

— Сколько тебе нужно времени?

— Не знаю. Несколько дней. Может быть, неделя.

Он взял мою руку. Его пальцы были тёплыми, и я чувствовала, как бьётся его пульс.

— Ты присмотришь за Аней? — спросил он.

— Конечно.

— И за домом.

— Обязательно.

— И за собой.

Я улыбнулась.

— Постараюсь.

Он смотрел на меня. Долго. Потом наклонился, и я замерла в ожидании. Но в последний момент он остановился.

— Я вернусь, — сказал он. — И мы поговорим.

— Поговорим, — согласилась я.

Он отпустил мою руку, развернулся и ушёл.

Я стояла на крыльце и смотрела ему вслед, пока его фигура не скрылась за поворотом. В груди было странное чувство — пустота и тепло одновременно.

— Он уехал? — раздался голос Ани за спиной.

Я обернулась. Девочка стояла в дверях, прижимая к груди рисунок, который показывала мне утром.

— Уехал, — сказала я.

— Вернётся?

— Обещал.

Она подошла ко мне, взяла за руку.

— Ты грустишь?

— Немного.

— Я тоже, — она вздохнула. — Но он обещал вернуться. А братья не врут.

— Откуда ты знаешь?

— Я чувствую. — Она прижала руку к груди. — Здесь. Он не врёт.

Я обняла её. Прижала к себе.

— Пойдём в дом, — сказала я. — Покажешь мне, что вы с Микелем построили в саду?

— Пойдём! — Она схватила меня за руку и потащила. — Там такая башня! Почти как настоящая! И Микель сказал, что может сделать её холодной, чтобы внутри было как в погребе! Мы будем там хранить компот!

Я пошла за ней, чувствуя, как камень на груди всё ещё хранит тепло его рук.

* * *

Вечером я сидела в кабинете, разбирая бумаги, которые Эдмунд принёс мне ещё утром. Свитки о рилах, о путевике, о том, как первые Хранители Сердца управляли Лесом. Я листала их без особого интереса, потому что мысли всё время возвращались к одному.

К золотому свечению его глаз. К тому, как он сжал мою руку. К словам, которые он не договорил.

«Я вернусь, и мы поговорим».

О чём? О нас? О том, что между нами происходит? О том, почему он смотрит на меня так, будто я — единственное, что держит его на земле?

Я отложила свиток и посмотрела в окно. Лес шумел, и в этом шуме я слышала его голос. Не слова — ощущения. Тревогу. Надежду. Ожидание.

— Я тоже жду, — прошептала я.

И в ответ лес зашумел громче, как будто одобряя.

* * *

Ночью мне не спалось. Я лежала в темноте, слушая, как дом вздыхает, и думала о том, что сказал Элиас. О судьбе. О предопределении. О том, что он здесь, потому что Сердце Леса его держит.

«Что, если его чувства — это не его выбор? — думала я. — Что, если он просто следует тому, что "должно" случиться?»

Я вспомнила, как он смотрел на меня, когда я успокаивала его у путевика. Как благодарил за то, что не испугалась. Как назвал меня сильной.

«Он хороший человек, — подумала я. — И он здесь. Но что, если его привязанность ко мне — это не любовь, а благодарность? Что, если я для него просто… часть судьбы, которую нужно принять?»

Я не знала ответа. И это пугало больше, чем шпионы в доме, чем заговор в столице, чем любая магическая угроза.

Потому что я начинала понимать, что мои собственные чувства — это не вопрос судьбы. Они мои. И от этого становилось одновременно страшно и радостно.

Я повернулась на бок, закрыла глаза. Камень на груди был тёплым.

— Возвращайся, — прошептала я. — И мы поговорим.

Дом вздохнул. Лес за окном затих. И мне показалось, что где-то далеко, на дороге в столицу, всадник в дорожном плаще пришпорил коня, будто услышал мой зов.

Дни без Ларитье тянулись медленно.

Я не думала, что буду скучать. Мы знакомы всего несколько дней, большую часть которых он меня раздражал. Но теперь, когда его не было, дом казался… пустым. Не физически — гости по-прежнему шумели в столовой, призраки суетились по коридорам, Аня носилась с Микелем по саду, — но что-то важное ушло. Какая-то опора, на которую я даже не заметила, как начала опираться.