Похоже, рады мне не были, но огорчаться я не спешила, даже наоборот. Ни падение, ни унылый вид жилища, ни явно намечающийся ливень теперь не могли испортить поднявшееся настроение, потому что я наконец добралась.

Добралась!

— Ты мне тоже не нравишься, — нагло соврала я на очередной скрипучий смешок от дома.

Особняк был декадански прекрасен, и я легко могла представить его в самом расцвете лет и сил... когда солнечные лучи играют в цветных стёклах, воздух напоен ароматом цветов, и со всех сторон льётся птичья трель, а не громовые раскаты и ворчание многовековых деревьев.

Словно в ответ на эти мысли во флюгер ударила молния, от крыши отвалился очередной кусок, и возле моего уха особенно громко вжикнул Вовка, про которого я успела забыть. А может, и не Вовка. Наверняка тут все мухи оранжевые, если это вообще муха...

Пока я предавалась рефлексии и думам о местной флоре и фауне, Вовка не растерялся и пулей рванул к разбитому окну на втором этаже, оставляя за собой слабый, быстро тающий огненный след. А едва он скрылся, как небо, будто только этого и ждало, разродилось дождём.

Струи воды ударили с такой силой, что меня на секунду прибило к земле и почти контузило. В голове зашумело, я с трудом соскреблась, подхватила мигом ставший грязным чемодан и поскакала к крыльцу, на ходу вспоминая необходимый ритуал.

— Обычно с привязкой помогает стряпчий, — инструктировала меня на прощание госпожа Плавент, — но сейчас к дому безопасно приближаться только вам, потому, увы, придётся самой. Но не переживайте, там всё относительно просто.

Вот именно что «относительно», как и всё остальное в этом мире.

Привязка, которая должна ознаменовать моё окончательное вступление в должность хозяйки, представляла собой чёткую последовательность из семи действий. Перепутаешь хоть что-то — и адью. Я, конечно, сомневалась, что в случае ошибки меня сразу же прихлопнет дверью или засосёт в подвал до выяснения обстоятельств, но рисковать не хотелось. Дом вредный, цивилизация — тоже относительная — далеко, и спасать меня некому. Честно говоря, вряд ли обо мне вообще вспомнят, если вдруг...

Так что я бежала и бормотала:

— Слово, стук, кровь, ключ, кровь, слово, поклон... Ещё раз. Слово, стук, кровь, ключ, кровь, слово, поклон...

А взобравшись на скользкое крыльцо, вытащила из одного кармана длинной юбки кожаные ножны с небольшим стилетом, а из второго — огромный чёрный ключ с резной головкой. «Подарки» от Министерства, чтоб ему пусто было...

Достать всё это добро получилось не сразу. Одежда вымокла, отяжелела и прилипла к телу, и сражаясь с мокрыми складками, я мысленно обещала себе больше не жаловаться на местные наряды. В сухом виде они очень даже ничего... Да и под дождём белая блуза не стала прозрачной — чудо-ткань! — а сапожки и вовсе прелестны, ничего внутри не хлюпает.

Наконец ключ и стилет легли в правую руку, а левой я потянулась к дверному молотку.

— Тавсадорэ֜, — произнесла громко и чётко и со всей силы ударила о створку золотым кольцом, торчащим из драконьей морды.

Затем, не теряя времени, полоснула клинком по левой ладони, вложила в неё ключ, на миг сжала пальцы и тут же воткнула ключ в замочную скважину. Как не взвыла от боли — не знаю, но Министерство и изобретатель этого кровавого ритуала удостоились ещё парочки проклятий в свой адрес. Беззвучных, чтобы не нарушить процесс...

Ключ меж тем задрожал, загромыхал в замке, затем вспыхнул зеленью и... всосался в дверь, которая тут же распахнулась. Я переступила порог, вытянула порезанную руку и стряхнула с неё несколько капель крови. Они живописными кляксами шмякнулись на пол и тоже зазеленели магическим огнём.

— Тавсадото֜ри! — крикнула я и, пока эхо разносило слово по недрам дома, поклонилась.

От души так, чуть не стукнувшись лбом о колени, чтоб наверняка.

А потом распрямилась и замерла, ожидая... реакции.

Особняк молчал. Рука ныла. За окнами сверкали молнии, то наполняя мрачное фойе светом, то вновь погружая во мрак. В этих вспышках я успела разглядеть и облезлые обои на стенах, и полное отсутствие мебели, и полуразвалившуюся лестницу, и балюстраду, что опоясывала второй этаж.

И когда накатила слабость, я как стояла, так и опустилась на пыльный пол, не найдя в себе силы не то что отыскать стул, а даже просто сделать шаг. В ту же секунду дверь с грохотом захлопнулась, приглушив звуки бушующей снаружи стихии, и под потолком, в стенах, в каждой трещинке дома что-то завозилось, зашуршало, зашелестело...

— Тавсадорэ֜, — послышалось мне в этом шорохе.

«Принимаю тебя».

Ну... это если верить госпоже Плавент, которая учила меня одному из здешних мёртвых языков.

Я облегчённо вздохнула, прикрыла глаза и, кажется, уснула.

Никогда не любила излишне мягкие кровати, но на сей раз прогибающаяся подо мной перина приносила массу удовольствия. Возможно, виной тому две недели на жёстком скрипучем диване в Министерстве, после которых хотелось спать исключительно в облаке ваты. А может, эта кровать была просто магической, что почти наверняка, ведь как-то же я на ней очутилась...

Провалами в памяти я не страдала. Как и сомнениями по поводу реальности всего произошедшего. Так что своё прибытие в дом могла мысленно воспроизвести посекундно и точно знала, что отключилась на полу в фойе — от переизбытка чувств, не иначе.

Впрочем, пугаться я не спешила — в конце концов, мне сухо, тепло и уютно, — и сладко потянулась, не открывая глаз. Суставы хрустнули, с губ сорвался стон наслаждения, и дом в ответ задрожал. То ли возмущённо, то ли приветственно.

Я наконец открыла глаза, полюбовалась идеальной лепниной на потолке и осторожно приподнялась на локтях.

Обстановка... впечатляла.

Честно говоря, трудно было представить, что всё это великолепие находится в той самой развалюхе, с которой мы познакомились вчера. Или сегодня? Сколько вообще прошло времени?

В распахнутые окна лился солнечный свет и проникали ароматы фруктового сада и свежей выпечки; воздушные белые занавески колыхались на ветру, цепляясь за углы резного трюмо и спинку кресла. На шёлковых обоях с крупным цветочным узором не было ни царапинки, а уж про пушистый ковёр и огромную кровать — слава богу, без балдахина — и вовсе молчу. Всё это выглядело эффектным, дорогим и... совершенно новым.

Я откинула одеяло, медленно села, ощущая непривычную лёгкость в теле, и, свесив ноги, поняла, что до пола ещё добрых полметра. Пришлось спрыгивать прямо в мягкий ворс ковра, и от его прикосновения к обнажённым ступням я рассмеялась.

Сердце заныло, сжалось, но не от тоски, а от предвкушения чего-то прекрасного и, безусловно, волшебного.

Я подбежала к окну и высунулась наружу чуть ли не по пояс, тут же уткнувшись носом в какой-то ароматный куст. Судя по всему, комната находилась на первом этаже, а прямо под окном (только протяни руку!) окружённый ветвями, точно живописным забором, расположился столик с дымящейся чашкой кофе и полной вазой свежих булочек.

Желудок тут же заурчал, руки зачесались схватить добычу, но я отшатнулась и погрозила пальцем неизвестному дарителю:

— О нет, дорогой друг, взятками меня не проймёшь. Сначала разберёмся, что ты такое и чем придётся платить за эти чудеса.

Кажется, дом фыркнул. Или просто трубы загудели, а остальное я уже додумала, но это вряд ли. Имущество мне явно досталось живое и крайне своенравное.

Не удержавшись, я в танце прошлась по комнате, привстав на цыпочки и раскинув руки, и замерла только перед зеркалом в полный рост. Замерла и расхохоталась, ибо оттуда на меня уставилось первостатейное чучело. Пшеничные, слегка вьющиеся волосы, обычно ниспадающие волнами до самой талии, теперь торчали во все стороны живописным гнездом; на щеках виднелись разводы грязи и крови, а одета я была всё в ту же пижаму с единорогами, в которой попала в этот мир. И при всём при этом глаза лучились бодростью, и чувствовала я себя прекрасно.