— Она рил, — сказала я.

— Она ребёнок, — поправил муж. — Но да, рил.

— Двое рилов, — заметила Аня. — Оркон тоже светится. Посмотри.

Мы посмотрели на сына. Он лежал на руках у Ларитье и тоже светился — только его свет был более тёплым, золотисто-медовым.

— У них разное свечение, — сказала Аня. — Это важно.

— Почему? — спросила я.

— Потому что у разных рилов разные способности. У брата — сила, скорость, клыки. А у этих… — она задумалась. — Нужно будет посмотреть.

— Посмотрим потом, — сказал Элиас. — Сначала нужно, чтобы они поели и уснули.

— И перестали кричать, — добавила я.

— И перестали светиться, — добавила Аня.

— Свечение — это нормально, — успокоила нас повитуха. — У детей рилов оно есть в первый месяц. Потом проходит.

— А клыки? — спросил Ларитье.

— Клыки появятся позже. К году. Или к двум.

— Вы уверены?

— Не волнуйтесь. Ваши дети — обычные младенцы. Ну, почти.

— Что значит «почти»? — спросила я.

— Почти обычные, — повторила повитуха и улыбнулась. — Я бы сказала — особенные. Как все дети в этом доме.

— В этом доме все особенные, — вздохнул Элиас. — Даже призраки.

— Особенно призраки, — поправила Аня.

Мы замолчали. В комнате наконец воцарилась тишина — близнецы уснули. Оркон прижимался к груди Ларитье, Лира — ко мне. Они пахли молоком и чем-то ещё — чем-то новым, неизведанным.

— Они красивые, — сказал Ларитье.

— Очень, — согласилась я.

— И маленькие.

— Очень.

— И хрупкие.

— Дорогой, — я взяла его за руку. — Они в порядке. Мы справимся.

— Ты уверена?

— Уверена. Посмотри на них. Они сильные. Они — твои дети.

Он посмотрел на Оркона. На Лиру. Потом на меня.

— Я боюсь, — сказал Элиас. — Я не умею быть отцом.

— Никто не умеет, — ответила я. — Все учатся на ходу.

— А если я сделаю что-то не так?

— Сделаешь. И я сделаю. И Аня сделает. И все мы будем учиться на своих ошибках. Потому что они — наша семья.

Он кивнул и поцеловал меня.

А в это время Оркон закричал. А за ним — Лира. И кричали они так, что у меня заложило уши, а призраки дружно попрятались по углам.

— Это колики? — спросил Ларитье с паникой в голосе.

— Не знаю, — ответила я. — Может, голодны?

— А что им дать?

— Молоко.

— У меня нет молока, — растерянно сказал он.

— У меня есть, — я вздохнула. — Дай сюда.

Он протянул мне Оркона. Я приложила его к груди. Он замолчал. Схватил меня за палец крошечной ручкой и засопел.

— Сработало, — удивился Элиас.

— Обычно это работает, — ответила я.

— А с Лирой?

— Потом. Сначала первый.

Лира орала. Ларитье смотрел на неё с такой паникой, будто она собиралась взорваться, а не просто плакать.

— Что делать?

— Подержи её.

— А если я её уроню?

— Не уронишь.

— А если?

— Элиас, — сказала я. — Возьми дочь.

Он взял. И замер. Лира затихла на секунду, посмотрела на него своими огромными золотистыми глазами и снова заорала.

— Она не хочет ко мне, — сказал он.

— Хочет, — ответила я. — Она просто голодна.

— Но ты кормишь Оркона.

— Тогда подожди.

— А если она не дождётся?

— Элиас, — я начала злиться. — Она ребёнок. Она подождёт.

— Она кричит.

— Дети кричат. Это нормально.

— Но она кричит громче всех, кого я слышал.

— Потому что она твоя дочь.

— И поэтому она громкая?

— И поэтому она не успокоится, пока не получит своё, — ответила я. — Как и все женщины в этой семье.

Ларитье вздохнул и начал ходить по комнате с Лирой на руках. Она кричала. Он ходил. Она кричала громче. Он ходил быстрее.

— Спой ей, — предложила я.

— Я не умею петь.

— Все умеют.

— Рилы не поют.

— Тогда просто говори.

— О чём?

— О чём хочешь.

Элиас помолчал. Потом начал говорить.

— Лира, — сказал он. — Ты моя дочь. Я не знаю, какой ты вырастешь. Но я знаю, что буду любить тебя всегда. Даже когда ты кричишь. Даже когда ты светишься. Даже когда ты будешь меня нервировать, как твоя мать.

— Что? — возмутилась я.

— Ты меня нервируешь иногда, — спокойно ответил он. — Это правда.

— Но ты меня любишь.

— Люблю, — он улыбнулся. — Очень.

Лира замолчала. Посмотрела на отца. И улыбнулась.

— Она улыбнулась, — сказал Ларитье.

— Новорождённые не улыбаются, — заметила Аня из коридора.

— Эта улыбнулась, — ответил Элиас.

— Потому что она особенная, — сказала я.

— Потому что она моя, — сказал Ларитье.

И в этом было всё.

***

Через месяц мы поняли, что близнецы — не обычные дети.

Всё началось с того, что Оркон заговорил с призраками.

Я сидела в кабинете, перебирала счета и краем уха слушала, как Эдмунд рассказывает что-то о старых временах. Оркон лежал в своей кроватке рядом и внимательно слушал. А потом он сказал.

Не словами. Нет. Он был слишком мал для слов. Но я услышала — как будто его мысль отозвалась в моей голове.

«Эдмунд, а почему ты не уходишь?»

Я замерла. Эдмунд замер тоже.

— Ты слышал? — спросила я.

— Слышал, госпожа, — ответил призрак. — Он спрашивает, почему я не ухожу.

— Он же не умеет говорить!

— Он умеет думать. И я слышу его мысли.

— С каких пор призраки слышат мысли младенцев?

— С тех пор, как этот младенец — Оркон, — ответил Эдмунд. — Он особенный.

— Все дети особенные, — сказала я.

— Этот — совсем особенный, — настаивал призрак. — Он разговаривает с нами. С призраками. На нашем языке.

— У призраков есть свой язык?

— Мыслеобразы, госпожа. Он умеет их посылать.

— Ему месяц!

— И он уже умнее некоторых взрослых, — заметил Эдмунд. — Не буду называть имён.

— Ты про Бойля?

— Я ничего не сказал, госпожа.

Я вздохнула и подошла к кроватке. Оркон лежал на спинке и улыбался.

— Эдмунд, — позвала я.

— Да, госпожа?

— Что он сейчас говорит?

— Он спрашивает, когда он сможет ходить.

— А что ты ответил?

— Что скоро. Что нужно подождать.

— И он согласился?

— Он сказал, что подождёт, — призрак помолчал. — Но недолго.

Я погладила сына по голове.

— Ты у меня торопыга, — сказала я.

Он улыбнулся шире.

«Мама», — услышала я.

— Он назвал меня мамой? — спросила я у Эдмунда.

— Назвал, госпожа.

— Он же ещё не умеет говорить!

— Он умеет думать, — повторил призрак. — И он думает о вас.

У меня навернулись слёзы.

— Я люблю тебя, — сказала я Оркону.

«Я тоже», — услышала я.

В этот момент в комнату влетел Ларитье.

— Влада! — закричал он. — Лира взорвала погремушку!

— Что значит «взорвала»? — я обернулась.

— Она просто смотрела на неё, и погремушка взорвалась! Обычная деревянная погремушка! В щепки!

— Она не могла её взорвать. Ей месяц.

— Она могла. Я видел.

Мы пошли в детскую. Лира сидела в своей кроватке, улыбалась и смотрела на нас невинными глазами. На полу валялись остатки погремушки — маленькие щепки, разбросанные по всему ковру.

— Это она? — спросила я.

— Она, — кивнул Элиас. — Она посмотрела на погремушку, и бах!

— Может, она упала?

— Погремушка не может упасть и разлететься на щепки.

— Может, её кто-то сломал?

— Кто? Призраки? Они не ломают вещи.

— А Бойль?

— Бойль не заходил.

— Тогда…

— Влада, — Ларитье взял меня за руку. — Наша дочь взрывает вещи. Взорвала. И будет взрывать. Нам нужно с этим что-то делать.

— Что?

— Не знаю. Научить её контролировать.

— А ты умеешь?

— Я умею контролировать свою силу. Но у меня другая сила.

— А у неё?

— Не знаю, — честно ответил он. — Но нужно узнать.

Я подошла к Лире. Она посмотрела на меня и протянула ручки.

«Мама», — сказала она.

Не вслух. Как Оркон — мыслью. Но я услышала.

— У нас чудесные дети, — сказала я. — Они просто растут.