Вернувшись в Ратушу, я пригласил капитана к обеду. Елена накрыла стол в малой столовой, и мы ели суп из свежей рыбы, кашу с мясом, пироги с ягодами, запивая всё это компотом из сушёных фруктов. Нелидов ел жадно, с аппетитом человека, который долго питался в море солониной и сухарями.

— Хорошо у вас, — сказал он, отодвигая тарелку. — Не ожидал.

— А что вы ожидали? — спросил я.

— Разрухи, голода, болезней, — честно ответил он. — В Петербурге говорили, что колония на грани гибели. Что американцы блокируют порт, что запасы на исходе, что люди умирают от цинги. Я готовился к худшему.

— Худшее было, — сказал я. — Месяц назад. Мы сидели на голодном пайке, порох кончился, пули лили из свинца, снятого с крыш. Американцы штурмовали стены каждый день. Мы теряли людей, но держались. Потом удача повернулась к нам лицом.

— Удача, — усмехнулся Нелидов. — Я бы сказал, господин Рыбин, что вы сами куёте свою удачу.

Я не стал спорить.

После обеда мы вышли на крыльцо. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона. Внизу, на площади, уже зажглись огни. Люди возвращались с работы, дети играли в салки, женщины несли корзины с рынка. Обычная жизнь, которая ещё месяц назад казалась невозможной.

— Ваши люди, — сказал Нелидов, глядя на площадь. — Они выглядят счастливыми.

— Они выжили, — ответил я. — Это уже счастье. А остальное приложится.

Мы стояли молча, и я думал о том, что помощь из России пришла слишком поздно, чтобы изменить ход войны, но вовремя, чтобы помочь нам удержать победу. Триста солдат — это не три тысячи, но это триста пар рук, которые можно использовать для охраны пленных, для патрулирования границ, для строительства новых укреплений. Три корабля — это возможность возобновить торговлю с Аляской, привезти товары, которые мы не могли получить из-за блокады. Это был шанс, и я намеревался использовать его по максимуму.

На следующее утро я собрал совет. Луков, Рогов, Обручев, Финн, Токеах, Ван Линь, Бригам Янг — все, кто помогал мне управлять колонией. Нелидов, приглашённый как представитель метрополии, сидел в углу, слушал, не перебивая.

— Капитан Нелидов привёз подкрепление, — сказал я. — Триста солдат, три корабля, порох, свинец, семена, инструменты. Это то, что нам нужно для дальнейшего укрепления колонии. Но этого недостаточно, чтобы чувствовать себя в безопасности. Американцы не успокоятся. Они вернутся. Может быть, через год, может быть, через два. Мы должны быть готовы.

— Что ты предлагаешь? — спросил Луков.

— Во-первых, расширить пахотные земли. Мы уже начали, но нужно больше. Пленные будут работать, пока не кончится сезон. К весне у нас должно быть достаточно зерна, чтобы прокормить всех без внешних поставок. Во-вторых, укрепить оборону. Построить новые форты на восточных холмах, установить дополнительные батареи на побережье. Чую, после подписания договора к нам пойдут новые сотни и сотни пленных.

— А что делать с пленными? — спросил Рогов. — Три тысячи человек — это три тысячи ртов, которые нужно кормить. Если мы их не используем, они станут обузой.

— Мы их используем, — ответил я. — Работа на полях, на стройках, на верфи. Те, кто хорошо работает, получают привилегии. Те, кто саботирует, — наказание. Система работает, и мы её сохраним.

— А если американцы потребуют их вернуть? — спросил Нелидов.

— Тогда мы будем торговаться, — ответил я. — Каждый пленный — это актив. За каждого можно получить выкуп. Мы не отдадим их за «спасибо». Не мой это выход.

Совет закончился, когда солнце поднялось над шпилем собора. Я отпустил всех, кроме Нелидова.

— Капитан, — сказал я, — у меня к вам просьба.

— Слушаю.

— Вы видели, что здесь происходит. Вы видели пленных, поля, лагерь. Вы видели, как мы используем американцев для восстановления того, что они разрушили. Когда вы вернётесь в Петербург — а вы вернётесь, рано или поздно, — расскажите императору правду. Не то, что колония на грани гибели, а то, что она выстояла и готова развиваться. Нам нужна поддержка. Не солдатами — инвестициями, торговыми соглашениями, дипломатическим признанием, мастеровыми, крестьянами — всем. С собой вы повезёте золото, у нас его достаточно. И серебро, которое взяли в лагере американцев. Пусть поймут, что даже в войне мы не забываем про обязанности.

— Хорошо. Вижу, что вы человек удивительного дела. Пусть это так и останется. Сделаю всё, чтобы в столице помогли вам всеми силами.

Через неделю после прибытия подкрепления я решил проверить окрестные сёла. Война нанесла им серьёзный урон — американцы жгли дома, угоняли скот, убивали тех, кто сопротивлялся. Нужно было оценить ущерб, распределить помощь, успокоить людей.

Я взял с собой Финна, Токеаха и десяток казаков. Мы выехали на рассвете, когда солнце только тронуло шпиль собора, и направились на юг, туда, где за лесами и холмами лежали русские деревни, основанные ещё в первые годы колонизации.

Дорога была разбитой, но проходимой. Копыта лошадей вязли в грязи, оставшейся после осенних дождей, и мы двигались медленно, останавливаясь у каждого ручья, чтобы напоить коней. Финн, ехавший рядом, курил трубку и молчал. Токеах, как всегда, ушёл вперёд, проверяя дорогу.

Первое село, Михайловка, встретило нас пепелищами. Американцы прошли здесь месяц назад, когда мы отступали к городу. Два десятка домов сгорели дотла, церковь стояла с пробитой крышей, колокол валялся на земле, расколотый. Люди жили в землянках, которые выкопали прямо в огородах. Увидев нас, они вышли на дорогу — женщины в чёрных платках, дети с испуганными глазами, старики, опирающиеся на палки.

— Павел Олегович, — сказал староста, кланяясь. — Выжили. Спасибо.

— Не меня благодарите, — ответил я, спрыгивая с коня. — Рассказывайте, что нужно.

Староста рассказал. Скот угнали, зерно сожгли, мужчин, которые пытались защитить деревню, убили. Остались женщины, дети, старики. Едят коренья, траву, то, что удаётся найти в лесу. Надеются только на город.

— Поможем, — сказал я. — Финн, запиши: лес на постройку, зерно до весны, инструменты. Поделимся ещё рыбой, благо той у нас сейчас достаточно.

Мы объехали ещё три деревни. Везде было одно и то же: сожжённые дома, убитые люди, отчаяние и надежда. Я обещал помощь, записывал, считал, прикидывал, хватит ли у нас ресурсов. Хватит, если экономить.

Возвращались мы через два дня. Усталые, грязные, но с чувством выполненного долга. Люди знали, что мы не бросили их, что поможем, что город выстоял и теперь помогает тем, кто был на передовой.

Когда мы въехали в город, уже смеркалось. У ворот нас встретил Луков. Лицо его было напряжённым, и я сразу понял: что-то случилось.

— Павел Олегович, — сказал он, отводя меня в сторону. — Пока вас не было, прибыл гость.

— Кто?

— Американский дипломат. Чарльз Харрисон. Говорит, что уполномочен президентом Джексоном вести переговоры. Ждёт вас уже вторые сутки.

Я остановился, чувствуя, как внутри закипает холодная, тягучая тревога. Дипломат. Переговоры. Это было то, чего я ждал и боялся одновременно. Ждал, потому что переговоры означали, что американцы признают наше существование. Боялся, потому что дипломатия — это игра, в которой можно проиграть больше, чем на поле боя.

— Где он? — спросил я.

— В Ратуше. Поселили в гостевых комнатах. Обращались вежливо, но под охраной.

— Что он говорит?

— Ничего. Ждёт вас. Говорит, что у него есть полномочия для переговоров об обмене пленными и о статусе колонии.

— О статусе? — переспросил я. — То есть они готовы обсуждать не только обмен, но и признание?

— Похоже на то.

Я смотрел на Лукова, и в голове крутились мысли. Если американцы готовы признать нашу колонию, это победа. Но за признание придётся платить. Чем? Пленными? Территорией? Торговыми уступками? Я не знал. Но знал одно: от того, как я проведу эти переговоры, зависит будущее Русской Гавани на десятилетия вперёд.