Весна стала для Калифорнии спасением: постоянные дожди, мучившие город всю зиму, наконец прекратились, и земля, пропитанная влагой, выбрасывала из себя зелень с такой жадностью, будто хотела наверстать упущенное. Сады за домами покрылись белым и розовым цветом, в долинах зацвёл дикий мак, окрашивая склоны в огненные тона, и даже старые дубы у восточных ворот оделись свежей листвой.

Я сидел на веранде своего дома, наблюдая, как Александр делает первые шаги по дощатому настилу. Елена, стоя наготове, ловила его каждый раз, когда он, потеряв равновесие, начинал заваливаться набок, даже учитывая поддержку от супруги. Сын упрямо выпрямлялся, делал новый шаг, потом ещё, и в его сосредоточенном лице, в этой детской, почти взрослой серьёзности, я видел то, что считал своей неотделимой частью характера: упёртость.

В городе всё шло своим чередом. Железная дорога работала без сбоев, «Прогресс» совершал два рейса в день, доставляя руду и золото с приисков. Второй пароход, названный «Еленой» в честь жены, был спущен на воду в феврале и теперь курсировал вдоль побережья, связывая Русскую Гавань с Новороссийском и Крепостью Росс. Верфь, восстановленная после пожара, работала в три смены, и Обручев уже заложил киль третьего парохода, более мощного, чем предыдущие.

Казалось, можно было выдохнуть. Английские корабли, тревожившие нас всю осень, ушли на юг, к берегам Мексики, где у них, видимо, нашлись другие заботы. Снабжение из Китая, налаженное Ван Линем, шло бесперебойно, и цены на рис, шёлк и чай упали настолько, что позволить их мог даже последний грузчик в порту. Город рос, обрастал новыми кварталами, и я поймал себя на мысли, что впервые за много лет могу позволить себе просто жить. Не воевать, не строить в лихорадочном темпе, не ждать удара из темноты, а просто наслаждаться тем, что создано.

Луков, заходя по утрам с докладом, теперь задерживался на веранде, пил чай, играл с Александром, и в его обветренном лице, в морщинах, пробитых солнцем и ветром, появлялось что-то новое. Он не говорил об этом, но я видел: старый штабс-капитан тоже начал верить, что мирное время наступило.

Но где-то глубоко, под этим слоем благополучия, жило беспокойство. Оно приходило ночами, когда я просыпался от тишины и лежал, глядя в потолок, прислушиваясь к дыханию спящей Елены. Оно возвращалось утром, когда я смотрел на восточные холмы, где за гребнем гор лежала земля, которую мы считали своей, но на которую уже давно никто не ходил проверять границы. Оно усиливалось, когда Финн, возвращавшийся из очередного рейда, хмурился и уходил к себе, не желая говорить о том, что видел.

Ирландец за последние месяцы изменился. Он стал молчаливее, реже появлялся в городе, напоминая нестриженого бабая. В те редкие моменты, когда мы всё же сталкивались друг с другом, я спрашивал его о том, что происходит в горах, он отмахивался: «Всё тихо, всё как всегда. Индейцы, звери, снег. Ничего интересного». Но я замечал, как он смотрит на восток, когда думает, что никто его не видит.

Очередной виток беспокойства начался с середины весны, когда ирландец в очередной раз вернулся из рейда, длившегося без малого месяц. Он всегда уходил надолго, считай, что есть обязательная необходимость ходить долго. Всё же короткий рейд ничего особенного и не даст. Дескать, не по паркам шастаем в Петербурге или Лондоне.

Я сидел в кабинете, разбирая бумаги, когда дверь открылась без стука. Ирландец вошёл, и я сразу понял, что что-то явно успело произойти. Житель Изумрудного Острова ввалился, и я понял, что что-то случилось. Слишком грязный, одежда изорвана в мелкие клочья, лицо осунулось так, что было нехарактерно даже для ворчливого ирландца. Но больше всего, как почти всегда, меня напугали глаза. Тревожные, острые, не терпящие промедления.

Он молча подошёл к столу и развернул на нём карту. Не ту, что висела на стене, нарисованную нашими топографами, а свою, самодельную, исчерченную карандашом, с пометками на полях, с крестами и кружками, обозначавшими что-то, чего я не понимал.

— Смотрите, — сказал он, и голос его был хриплым после долгого молчания. — Я прошёл весь восточный склон. От предгорий до самого перевала.

Я встал из-за стола, подошёл ближе. Карта была подробной, гораздо подробнее, чем я ожидал. Финн потратил не одну неделю, чтобы нанести на неё каждую реку, каждую тропу, каждую стоянку.

— Здесь, — он ткнул пальцем в точку у подножия Сьерра-Невады, где на моих картах было чистое, незанятое пространство, — двадцать семей. Построили дома, расчистили поля. Называют своё поселение «Новый Лексингтон».

Я присмотрелся. Пометка была свежей, карандаш ещё не стёрся.

— Когда они там появились?

— Год назад. Может, больше. Я не сразу их заметил — они прятались, не подавали признаков жизни. Но сейчас их уже не скроешь. Люди пашут землю, рубят лес, строят мельницу. У них есть ружья, есть скот, есть дети.

— Кто они? Переселенцы?

— Американцы. Из Миссури, из Иллинойса. Идут по Орегонской тропе, сворачивают на юг, оседают в предгорьях. — Финн перевёл палец на другую точку, выше, ближе к перевалу. — А здесь ещё одно поселение. «Либертивилл». Сорок семей. Возникло за полгода.

Я смотрел на карту, и холодок тревоги, живший во мне все последние месяцы, начал разрастаться, заполняя грудь. Это были не просто лагеря охотников, не временные стоянки трапперов, которые всегда появлялись и исчезали, не оставляя следов. Это были поселения. С домами, с полями, с детьми. Они пришли надолго.

— Сколько всего? — спросил я, хотя уже боялся ответа.

Финн молча вытащил из-за пазухи свёрнутый лист, развернул его. Это был список, аккуратно выписанный карандашом, с названиями и цифрами.

— Семь поселений. От предгорий до самого хребта. Самое крупное — «Либертивилл», сорок семей. Самое маленькое — «Форт Росс»… — он усмехнулся, и усмешка была невесёлой. — Да, они назвали его так же, как нашу крепость. Видимо, в насмешку.

— Сколько всего людей?

— Если считать женщин и детей — около тысячи. Мужчин с оружием — триста, может, четыреста.

Я сел на стул, чувствуя, как уходит из ног сила. Тысяча человек на восточном склоне. Тысяча американцев, которые пришли на землю, которую мы считали своей. Которые строили города, пахали поля, рожали детей. И которые, рано или поздно, захотят выйти к морю. Хотя, если уж быть честным, то контролировались нами не самые многочисленные перевалы через горный хребет, да и то там стояли посты, всё чаще мелкие, без серьёзных укреплений. Пару перестрелок, может, и выдержат, но если вовремя помощь не подоспеет, то капец им настанет капитальный. А если американцы грамотные? Окружат, не позволят вызвать подмогу? Тогда нам конец, и совершенно точно. Не сразу мы узнаем о том, что склоны не наши, а они могут к тому мгновению людей сосредоточить на месте. А наш план во многом и рассчитан ведь на то, что горы — один из ключевых объектов и узлов обороны.

— Когда они там появились? — спросил я, хотя понимал, что вопрос глупый. Они приходили постепенно, по одному, по два семейства, и мы, занятые своими делами, своей войной с англичанами, своими пожарами и восстановлением, просто не заметили этого.

— Первые — два года назад. Я тогда нашёл их следы, помните? Сказал, что это охотники. Они и были охотниками. Но потом пришли другие. С семьями, с телегами, с быками.

— Почему ты молчал?

Финн поднял на меня глаза, и я увидел в них то, что не видел никогда, — вину.

— Я не знал, что они останутся. Думал, как всегда: придут, набьют шкур, уйдут. А они строили. Я видел дома, но не придал значения. Потом их стало больше. Я пошёл дальше, и за каждым поворотом были новые. — Он замолчал, потом добавил тихо: — Я должен был сказать раньше. Это моя ошибка.

Я покачал головой. Виноват был не он. Виноваты были мы все, успокоившиеся, поверившие, что война кончена, что враги отступили, что можно жить мирной жизнью. Виноват был я, правитель, который перестал смотреть на восток, решив, что на двадцать лет раньше никто рваться на войну не поспешит. А оно вон как получилось.