Утро после праздника встало над Русской Гаванью хмурое, но спокойное. Осенний дождь наконец прекратился, и низкие тучи, ползшие с океана, разорвались, открыв клочки бледного неба. Площадь перед Ратушей была усеяна пеплом от догоревших костров, пустыми бочонками, обрывками одежды и спящими телами. Кто-то укрылся шинелью, кто-то так и заснул прямо на сырой земле, прижимая к себе пустую кружку. Гармонист храпел, привалившись к стене собора, а рядом с ним, свернувшись калачиком, спала молодая казачка в разодранном платье.

Я прошёл сквозь этот лагерь победителей, перешагивая через ноги, через руки, через тихие стоны похмелья. Голова гудела — вино, выпитое за ночь, давало о себе знать, но внутри, где-то глубоко, жило странное, почти забытое чувство лёгкости. Мы выиграли. Война кончилась. Генерал лежал в подвале Ратуши, присыпанный солью в бочке из-под солонины, — Финн нашёл идею, и я согласился. Пусть отправляется в Вашингтон в лучшем виде.

В Ратуше было тихо. Луков, опираясь на костыль, сидел в моём кабинете и дремал, уронив голову на грудь. Рядом с ним, на полу, раскинулся Рогов — полковник, перебравший вина больше всех, спал богатырским сном, прижимая к себе пустую бутылку из-под рома. Обручев, в чёрной от угля робе, но с лицом, раскрасневшимся от выпитого, сидел за столом и пытался что-то чертить, но карандаш выпадал из пальцев. Финн, пришедший, наверное, последним, устроился в углу на старом тюфяке и курил трубку, пуская дым в потолок. Токеах сидел у окна, глядя на восток, и лицо его было спокойно, как у человека, который знает, что его дело сделано.

— Поднимайтесь, — сказал я, входя. — Дело есть.

Луков открыл глаза, моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. Рогов заворочался, выронил бутылку, выругался сквозь зубы. Обручев уронил карандаш, чертыхнулся и полез под стол.

— Какое дело? — проворчал Луков. — Только ночь прошла.

— Американцы не спят. Мы тоже не будем. Нужно отправить письмо в Вашингтон.

Финн усмехнулся, выпустил клуб дыма.

— Письмо? Президенту Джексону? Ты хочешь вежливо попросить его больше не присылать армии?

— Не вежливо, — ответил я, подходя к столу и разворачивая лист бумаги. — Так, чтобы запомнил.

Рогов сел, потёр лицо ладонями. Глаза его были красными, но в них уже загорался интерес.

— Что ты задумал?

— А помните, как казаки писали письмо турецкому султану? — спросил я, и в комнате повисла тишина, а потом Финн хрюкнул, Луков усмехнулся, а Рогов расхохотался.

— Ты хочешь… — начал Обручев, вылезая из-под стола с карандашом в руке.

— Хочу, — перебил я. — Пусть знают, что русские не только воевать умеют, но и шутить. А заодно — что мы их всерьёз не воспринимаем. Это хуже любой угрозы.

Луков крякнул, поднялся, опираясь на костыль, подошёл к столу.

— Садись, Павел Олегович. Пиши. А мы подскажем.

Я сел, взял перо, обмакнул в чернила. В комнате запахло вином, табаком и ещё чем-то — той особой атмосферой, когда люди, прошедшие через смерть, позволяют себе смеяться. Финн подался вперёд, глаза его блестели.

— Начинай с обращения. «Эндрю Джексону, президенту Соединённых Штатов…» — он запнулся, усмехнулся, — «…а дальше — который сидит в своём Вашингтоне и думает, что ему всё позволено».

Я написал. Рогов, стоявший за моей спиной, прочитал и захохотал.

— Добавь: «Ты, Эндрю, видно, плохо учил географию, если решил, что Калифорния — это твоя задница, на которой можно сидеть».

— Грубо, — заметил Луков, но в голосе его не было осуждения.

— Зато в точку, — ответил Финн.

Я писал, и строки ложились на бумагу одна другой краше. Обручев, который обычно был молчалив и серьёзен, вдруг выдал:

— Напиши: «Твои генералы — хвастуны и трусы. Один сбежал, оставив армию, другого мы поймали в лесу, когда он пытался спрятаться в кустах, как заяц. А третьего мы даже не заметили, потому что он, наверное, спрятался в юбку к своей мамочке».

— А где третий? — спросил Луков.

— А не было третьего! — захохотал Обручев. — Вот в том и дело!

Финн, раскуривая потухшую трубку, добавил:

— Напиши ещё: «Твоя доктрина Монро стоит ровно столько, сколько вонючая шкура дохлого скунса. Мы её читали и смеялись. Если Америка для американцев, то Калифорния — для русских, индейцев, китайцев и всех, кто умеет работать, а не только размахивать флагом».

— Хорошо, — сказал я, записывая. — Ещё?

Токеах, до сих пор молчавший, поднял голову и произнёс на своём ломаном русском:

— Добавь: «Индейцы смеются над вашими солдатами. Они говорят, что белые люди не умеют ни воевать, ни ходить по горам. Даже наши женщины стреляют лучше. А ваши офицеры при первых выстрелах бегут быстрее, чем койоты от лесного пожара».

— Передай, что мы им подарим пару томагавков, — добавил Рогов. — Пусть учатся рубить дрова, а не махать саблями.

Луков, который сначала держался серьёзно, не выдержал и усмехнулся.

— А напиши-ка, Павел Олегович, от меня: «Штабс-капитан Луков, ветеран войны с Наполеоном, передаёт привет. Он говорит, что французы дрались лучше, чем ваши оборванцы. И те хотя бы не боялись мыла и воды, а от ваших солдат за версту несёт трусостью и дешёвым виски».

— Ой, не могу, — простонал Обручев, хватаясь за живот. — Добавь ещё: «Пушки ваши мы переплавим на колокола для нашей церкви. Каждый раз, когда они зазвонят, мы будем помнить, как вы от них убегали».

Финн выпустил колечко дыма и изрёк:

— А вот это обязательно: «Вы писали в своей доктрине, что европейские державы не имеют права вмешиваться в дела Америки. Мы согласны. Поэтому мы не вмешиваемся — мы просто остаёмся здесь, потому что эта земля наша по праву труда и крови. А если вы сунетесь ещё раз, мы не станем писать письма — мы пришлём вам следующих генералов в таком же виде, как и этого».

— Жестоко, — сказал Луков, но в голосе его прозвучало удовлетворение.

— А чего с ними церемониться? — ответил Финн. — Они пришли к нам с саблями, мы их встретили свинцом. Теперь пусть знают, что русский ирландцу не уступит в злом языке.

Я писал, и перо скрипело по бумаге, а строки ложились одна другой хлеще. В какой-то момент Рогов предложил написать целую строфу про то, как американские солдаты молили о пощаде, обещая больше никогда не брать в руки оружие. Финн тут же перевёл это в стихотворную форму, и Обручев, хлопая себя по коленям, затянул что-то похожее на частушку.

— «А у нашего крылечка встали янки в кучку, / Увезём мы их в тележке, как баранов в штучку. / Будет Джексон знать, дурак, что казацкая шашка / Лучше всяких их бумажек, / А солёный генерал — лучший для посла презент, / Передай, Эндрю, привет!»

Луков вытирал слёзы, Токеах, не понимая ни слова, улыбался, глядя на общее веселье. Я дописывал последние строки и чувствовал, как хмель от этого абсурдного, почти карнавального действа поднимает настроение выше крыш.

— Ну что, — спросил я, откладывая перо, — зачитаю вслух?

— Давай! — заорали все хором.

Я откашлялся и начал читать. Письмо получилось длинным, на два листа, с обращениями то на «ты», то на «вы», с перескакиванием с грубости на издевательскую вежливость и обратно.

'Эндрю Джексону, президенту Соединённых Штатов, который сидит в своём Вашингтоне и воображает себя царём и богом.

Ты, Эндрю, видно, плохо учил географию, если решил, что Калифорния — это твоя задница, на которой можно сидеть. Земля эта русская, политая нашей кровью и потом, и мы её не отдадим ни тебе, ни твоим генералам-хвастунам.

Твоя доктрина Монро стоит ровно столько, сколько вонючая шкура дохлого скунса. Мы её читали и смеялись. Если Америка для американцев, то Калифорния — для русских, индейцев, китайцев и всех, кто умеет работать, а не только размахивать флагом и требовать чужое.

Твои генералы — хвастуны и трусы. Один сбежал, оставив армию, другого мы поймали в лесу, когда он пытался спрятаться в кустах, как заяц. А третьего мы даже не заметили, потому что он, наверное, спрятался в юбку к своей мамочке.