Подошёл к карте, висевшей на стене. На ней не было поселений Финна. Там были только наши прииски, наша железная дорога, наши блокпосты. За ними — пустота. Пустота, которую мы заполнили своим благополучием, не заметив, как она заполняется другими.

— Токеах знает? — спросил я.

— Знает. Его люди видели их ещё год назад. Он сказал, что это не его земля, он не воюет с белыми из-за гор.

— А что он сказал тебе?

Финн помолчал.

— Он сказал, что они пришли надолго. И что рано или поздно они пойдут к морю. Потому что море — это торговля, а торговля — это жизнь.

Я вернулся к карте Финна, вглядываясь в каждую пометку. Семь поселений. Тысяча человек. Триста-четыреста вооружённых мужчин. За спиной у них — вся Америка, с её доктриной Монро, с её неуёмной жаждой земли, с её людьми, которым всегда мало места.

— Они знают о нас? — спросил я.

— Знают. В «Либертивилле» я слышал, как мужики в кабаке говорили о русских, которые сидят на золоте и не пускают никого. Говорили, что скоро придут и заберут своё.

— Кто им сказал, что это их?

— Никто. Они сами так решили. — Финн усмехнулся, но усмешка была горькой. — Они считают, что вся Калифорния должна быть американской. Что Испания её потеряла, Мексика не удержала, а русские — просто временные жильцы.

Я долго смотрел на карту, переставляя в голове цифры, оценивая силы. Четыреста вооружённых мужчин. У нас — семьсот штыков, но половина из них нужна в городе, на верфи, на батареях. Если эти поселенцы решат спуститься с гор, если они пойдут к морю, мы не сможем их остановить без большой войны. А война с Америкой сейчас — это самоубийство. Император не пришлёт флот, у него своих забот в Европе хватает. Англичане только и ждут, чтобы мы ослабили позиции.

— Что будем делать? — спросил Финн.

Я не ответил. Я смотрел на восток, туда, где за гребнем гор росли города, о которых мы ничего не знали, и думал о том, что мирная жизнь, которой я начал наслаждаться, была всего лишь передышкой. Война не кончилась. Она просто изменила форму.

На следующее утро я созвал Совет. Луков, Рогов, Обручев, Марков, отец Пётр, Токеах, Ван Линь, Виссенто — все, кто отвечал за судьбу колонии. Финн развернул свою карту на столе, и я смотрел, как вытягиваются лица людей, когда они видят отметки.

— Тысяча человек, — сказал Луков, и голос его был глухим. — Тысяча. А мы и не знали.

— Знали, — возразил Токеах. — Мои люди говорили. Но вы не хотели слушать.

— Я слушал, — ответил Луков. — Я думал, это охотники.

— Это были охотники. Потом они стали фермерами. Потом — горожанами. Скоро они станут солдатами.

Тишина повисла над столом. Рогов, сидевший напротив меня, разглядывал карту с выражением, которое я видел у него перед боем.

— Что они хотят? — спросил он.

— Пока — ничего, — ответил Финн. — Они строят дома, пашут землю, рожают детей. Но рано или поздно они захотят выйти к морю. А к морю можно выйти только через нас.

— Или через мексиканцев, — заметил Виссенто.

— Через мексиканцев — далеко. А мы — рядом. К тому же им тянуть линии снабжения надо, а каждый километр будет означать дополнительные проблемы. Это ведь не по рекам вести, а через горы куда сложнее.

Я поднял руку, останавливая спор: — Нам нужно понять главное. Эти люди пришли на землю, которую мы считаем своей. Но формально границы никогда не были установлены. Испания, потом Мексика, потом мы — всё это политические игры, которые не имеют значения для человека с ружьём и плугом.

— То есть они правы? — спросил Луков.

— Я не говорю, что они правы. Я говорю, что нам нужно решать эту проблему сейчас, пока их тысяча не превратилась в десять тысяч.

— Как? — спросил Обручев. — Воевать? У нас нет сил для войны с Америкой.

— Не воевать. Договариваться. Они хотят земли — пусть получают землю. Но не всю, а ту, которую мы можем им дать. Пусть признают нашу власть, пусть платят налоги, пусть торгуют с нами. Тогда они станут нашими союзниками, а не врагами.

— Они не согласятся, — сказал Рогов. — Они пришли, чтобы жить по-своему. Зачем им русский царь?

— Затем, что без нас они не выйдут к морю. А без моря они задохнутся. Им нужна торговля, им нужны инструменты, им нужен порох. Всё это есть у нас.

Спор длился до вечера. Луков настаивал на том, чтобы послать войска и выгнать поселенцев, пока они не окрепли. Рогов предлагал укрепить блокпосты и перекрыть все пути к морю, заставив их голодать. Токеах молчал, но я видел в его глазах то, что он не высказывал: он считал, что эти земли никогда не были ничьими, и те, кто пришёл первым, не обязательно прав.

В конце концов я принял решение, которое не нравилось никому, но было единственно возможным.

— Финн, ты поедешь к ним. Узнаешь, кто их старший, что они хотят, на что готовы. Скажешь, что мы не враги, что мы готовы торговать, но земля эта — наша, и мы её не отдадим.

— А если они скажут, что это их земля?

— Тогда скажешь, что мы готовы воевать. Но сначала — торговать.

Финн кивнул, свернул карту и вышел. Я остался сидеть, чувствуя, как усталость наваливается на плечи. Только что я думал о мирной жизни, о сыне, о городе, который наконец-то стал домом. И вот снова — война, переговоры, угрозы. Снова надо выбирать, кого спасать, кем жертвовать.

Домой я вернулся затемно. Елена уже уложила Александра, сидела в гостиной с книгой. Увидев меня, она отложила её, встала.

— Что случилось?

— Американцы в горах. Строят города. Тысяча человек.

Она помолчала, потом подошла, обняла.

— Что ты будешь делать?

— Договариваться. Пока не поздно.

— А если не получится?

Я не ответил. Она поняла и не стала спрашивать больше.

Финн уехал на рассвете. Я провожал его до восточных ворот, и когда его фигура растаяла в утреннем тумане, долго стоял, глядя на дорогу, уходящую в горы. Луков, как всегда, появился рядом, закурил трубку.

— Думаешь, у него получится?

— Не знаю. Но попытаться надо.

— А если они решат, что мы слабы? Что можно прийти и взять?

— Тогда будем воевать.

Луков кивнул, выпустил клуб дыма: — А знаешь, Павел Олегович, я ведь уже начал привыкать к мирной жизни. Думал, вот, всё, кончилась война, можно и отдохнуть. А оно вон как.

— Не кончается война, Андрей Андреич. Она просто затихает на время.

— То-то и оно.

Он ушёл на батареи проверять пушки, а я вернулся в кабинет, сел за карту, начал прикидывать, сколько людей можно снять с верфи и перебросить на восточные блокпосты. Цифры не радовали. У нас было достаточно сил для обороны, но не для наступления. Если американцы решат, что земля принадлежит им, если они пойдут к морю с оружием, нам придётся выбирать: сдать город или сжечь его, защищая.

Дни потянулись в напряжённом ожидании. Финн обещал вернуться через неделю, но на восьмой день его не было, на десятый — тоже. Я начал беспокоиться, послал на поиски Токеаха, но тот вернулся ни с чем.

— Он ушёл далеко, — сказал индеец. — Следы ведут в горы, к американским поселениям. Жив.

— Почему не возвращается?

— Может, не хочет. Может, не могут отпустить.

Я ждал. Каждое утро поднимался на стену, смотрел на восток, и каждый вечер уходил ни с чем. Луков молчал, но я видел, как он нервничает. Рогов проверял ружья, пересчитывал патроны. Город жил своей жизнью, но напряжение висело в воздухе, и даже дети, игравшие на площади, стали тише.

На четырнадцатый день Финн вернулся.

Я услышал о его появлении от Лукова, который ворвался в кабинет без стука.

— Пришёл. Весь изодранный, но живой.

Я вышел на крыльцо. Финн стоял у ворот, опираясь на палку. Лицо его было обожжено солнцем, одежда висела клочьями, но глаза горели.

— Ну? — спросил я, подходя.

— Говорить надо, — ответил он. — В доме.

Мы поднялись в кабинет, я велел подать чаю, хлеба, мяса. Финн ел жадно, но быстро, и я видел, что мысли его далеко.

— Они не хотят воевать, — сказал он, отодвигая тарелку. — Но и уходить не собираются. Говорят, что земля эта ничья, что Испания её потеряла, Мексика не удержала, а русские — просто временные жильцы.