— Павел Олегович! — крикнул кто-то снизу. — Пароходы! Они идут сюда!

Я посмотрел на бухту. «Пионер» и «Прогресс», дымя трубами, медленно входили в гавань. На их палубах, у орудий, стояли люди. Они махали руками, кричали что-то, и я вдруг понял, что это и есть то, чего мы ждали. Не подкрепление из Петербурга, не флот с Аляски, не помощь мексиканцев. А мы сами. Наши корабли, наши люди, наша воля.

Я спустился со стены и пошёл к порту. Ноги сами несли меня, и я чувствовал, как усталость, копившаяся днями, начинает отпускать. Не всё, но большая часть. Обручев, стоявший на пирсе, увидел меня и побелел.

— Павел Олегович! — крикнул он. — Мы успели! «Прогресс» достроили вчера, прямо перед штурмом. Я сам повёл его в бой.

— Молодец, — сказал я, и голос мой дрогнул. — Молодец.

Он хотел что-то сказать, но я уже обнимал его, обнимал братьев Петровых, стоявших рядом, обнимал матросов, спускавшихся на берег. Мы выиграли этот бой. Мы выиграли время. День, может быть, два. Но это было время. Время, чтобы подготовиться к следующему штурму, чтобы отремонтировать стены, чтобы пересчитать запасы, чтобы дать людям передышку.

Американцы не придут завтра. У них нет пушек, нет обозов, нет сил для немедленной атаки. Они будут ждать. День, может быть, два. А потом они придут снова. И тогда мы встретим их. Потому что теперь у нас есть корабли, есть пушки, есть надежда.

Я стоял на пирсе и смотрел на «Пионер» и «Прогресс», чьи трубы ещё дымились после боя. Вода в бухте была красной от заката, и в этом свете мне виделись тысячи убитых, тысячи раненых, тысячи могил. Но я знал, что мы выстоим. Мы всегда выстаивали. Выстоим и теперь.

Рогов подошёл, встал рядом.

— Два дня, — сказал он. — Может, три.

— Хватит, — ответил я. — Надо подготовиться.

— Что прикажете?

— Чинить стены. Пересчитывать порох. И пусть люди спят. Завтра новый день.

Он кивнул и ушёл. Я остался стоять на пирсе, глядя на закат, и думал о том, что два дня — это не так уж мало. За два дня можно укрепить стены, перетащить пушки, дать людям отдохнуть. За два дня можно надеяться. А надежда — это всё, что у нас оставалось.

Внизу, в городе, зажглись огни. Люди выходили из домов, смотрели на порт, на корабли, на нас. Кто-то плакал, кто-то молился, кто-то просто смотрел в небо, где зажигались первые звёзды. Я поднял руку, и толпа затихла.

— Жители Русской Гавани! — крикнул я, и голос мой прозвучал глухо в наступившей тишине. — Сегодня мы выиграли бой. Мы выиграли день. Может быть, два. Но мы выиграли. А завтра мы выиграем ещё. И ещё. Потому что эта земля — наша. Потому что мы — одна семья. Потому что мы вместе!

Толпа взорвалась криками. Люди махали руками, плакали, смеялись, обнимались. Я стоял на пирсе и смотрел на это море огней, на этих людей, которые верили в меня, верили в себя, верили в этот город. И я знал, что мы выстоим. Мы всегда выстаивали. Выстоим и теперь.

Ночь опустилась на город тяжёлым, тёмным пологом. Я сидел в кабинете, перебирая донесения, и чувствовал, как время утекает сквозь пальцы. Два дня — примерно столько нам выигрывал этот манёвр. Сорок восемь часов. Две тысячи восемьсот восемьдесят минут. Времени было достаточно. Чтобы надеяться. Чтобы верить. Чтобы биться. Чтобы жить.

Но отдыхать мне было нельзя, никак нельзя. Оно ведь как? Уснёшь в один момент и больше подниматься не захочешь. А мне вот было нельзя так себя вести. На мне держался итог всей этой авантюры, начатой полтора десятка лет назад.

С трудом вышел из кабинета и направился к индейским казармам. Большинство из родов предпочло развернуть свои жилища за территорией города и сейчас, надеюсь, успели эвакуироваться, последовав моему совету, и сейчас либо прятались, либо, как я сильно надеялся, вели хотя бы партизанское сопротивление.

В казармах меня встретил Токеах. Я не мог нарадоваться тому, что индейцами командовал именно он. Не знаю, откуда он находил столько сил, чтобы всегда быть готовым подняться при малейшей необходимости или вовсе проходить по трое суток лишь с короткими перерывами на сон. Сейчас он сидел около казарм под навесом, спокойно попивая китайский чай из резной деревянной кружки. При моём появлении он кивнул в сторону ещё горячего самовара, но я мотнул головой, просто сев напротив и подхватив сухарь с тарелки.

— Слушаю вас, — выдохнул индеец. — Задача новая есть?

— Есть, как ей не быть, — я тяжело выдохнул, утирая ладонями лицо. — Сам понимаешь, что положение у нас откровенно тяжёлое, если не сказать аховое. Не буду кота тянуть за причинное место — нужно собрать людей. Под стенами сейчас множество трупов, у каждого оружие, боезапас. Нам он лишним не будет.

— А чего линейных не пошлёшь?

— Потому что этому они не обучены. Уж строем ходить они прекрасно умеют, без всяких вопросов, но ползать по темноте — тут руки умойте. Потому мне нужно, чтобы ты со своими собрал трофеи.

— Понял, услышал вас, — индеец кивнул. — Через час будем выдвигаться. Парни сильно устали, так что нужно немного передохнуть.

— Не вопрос. Думаю, что они всё равно пару дней никуда двигаться не будут. Им от таких потерь отойти немного надо, перегруппироваться, подтянуть тяжёлые пушки. Сам понимаешь, что это очень не быстро будет.

— А дальше как выворачиваться будем? — индеец швыркнул чаем. — Американцы ведь не отстанут. Раз привели сюда столько людей, то просто так не отойдут.

Я кивнул, понимая, что уже давно думал над этим вопросом. Единственный из возможных вариантов, которые у меня появлялись, — это то, что американцы понесут серьёзное поражение под стенами города и просто не пойдут на второй раунд. Пока нет железных дорог, то водить подобные армии тяжело и дорого, а с мелкими отрядами они ничего сделать и не смогут. Второго спасения из Петербурга ожидать нам не стоило, оставалось только играть на время и сделать так, чтобы очередной штурм стоил слишком большой крови.

Можно было надеяться и на то, что они не приведут флотилию, которая окончательно заблокирует нам все возможные пути для пополнения припасов. Тогда нам останется понадеяться, что у самих американцев нет никакой возможности снабжать настолько большую группировку на протяжении долгого времени.

— Значит, мы их заставим уйти.

Ночь опустилась на город тяжёлым, тёмным пологом. Я сидел в кабинете, перебирая донесения, и чувствовал, как время утекает сквозь пальцы. Два дня — примерно столько нам выигрывал этот манёвр. Сорок восемь часов. Две тысячи восемьсот восемьдесят минут. Времени было достаточно. Чтобы надеяться. Чтобы верить. Чтобы биться. Чтобы жить.

Токеах вернулся под утро. Его люди, бесшумные тени, скользившие по полю боя всю ночь, принесли с собой богатую добычу. Я вышел к восточным воротам, когда первые лучи солнца только тронули шпиль собора, и увидел груду оружия, сложенную прямо на мостовой. Ружья, карабины, пистолеты. В сумме было почти три сотни стволов. Патронташи, полные зарядов. Пороховые сумки, отобранные у убитых. Несколько ящиков с картечью, которые индейцы вытащили из разбитого обоза. И три полевых орудия в качестве вишенки на торте, которые американцы бросили при отступлении, и к ним зарядные ящики с двенадцатью ядрами и шестнадцатью картечными зарядами.

— Хорошая работа, — сказал я Токеаху. Индеец стоял, прислонившись к стене, и даже в полумраке было видно, как он устал. Лицо его, раскрашенное полосами боевой краски, осунулось, под глазами залегли глубокие тени, но взгляд оставался цепким, ясным.

— Мы взяли всё, что могли, — ответил он. — Но американцы тоже не спали. Их патрули объезжали поле всю ночь. Утром они начнут убирать своих убитых.

— Сколько их осталось?

— На поле — больше тысячи. Но они уже подтягивают резервы из предгорий. Люди, которых они не успели ввести в бой вчера. Я видел колонны. Две, может, три. По пятьсот человек в каждой точно будет. Подготовились уроды.

Тысяча пятьсот. Плюс те, кто уцелел после вчерашнего штурма. У них снова будет две с половиной, может, три тысячи. У нас шестьсот семьдесят человек, способных держать оружие. И это после того, как Марков перевязал и поставил на ноги тех, кто мог ещё стрелять.