— Я благодарю вас, господин Рыбин, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на искренность.

— Не благодарите, — ответил я. — Это не милость. Это расчёт. Пусть ваши люди увидят, что русские не звери. И пусть расскажут дома, что с нами можно договариваться. Но помните: у вас есть четыре месяца. Пять — крайний срок. Если через пять месяцев президент не будет здесь, чтобы подписать договор, вы получите следующую партию пленных. В гробах.

Харрисон кивнул и поднялся. Я видел, что он хочет уйти, хочет покинуть этот город, где каждая стена помнила кровь, где каждый камень был пропитан запахом пороха и смерти. Но я не отпустил его.

— Сегодня вы останетесь, — сказал я. — Завтра уедете. А сегодня — посмотрите, как живут свободные люди. — Он хотел возразить, но я жестом остановил его. — Это не просьба, господин Харрисон. Это вежливость. Я мог бы держать вас в подвале до утра. Вместо этого я приглашаю вас на праздник.

Правда, празднество пришлось на скорую руку. Я приказал разжечь в городе костры, собрать людей, которые, услышав о празднике, потянулись из домов с инструментами. Пришлось вскрыть резервные запасы, надеясь на невозможность ведения дальнейшей войны.

Харрисона усадили на почётное место, прямо на крыльце Ратуши, что было накрыто ковром, с видом на площадь. Рядом с ним поставили столик с вином, фруктами, печёным мясом. Он сидел, сжимая в руках кружку, и смотрел, как пляшут русские солдаты, как казаки выкидывают коленца, как индейцы бьют в бубны, выводя горлом тягучие, дикие песни.

Я стоял в стороне, наблюдая за ним. Луков, опираясь на костыль, но уже без палки, подошёл и закурил трубку.

— Думаешь, это сработает? — спросил он, кивая на дипломата.

— Должно, — ответил я. — Он должен увидеть, что мы не сломлены. Что у нас есть силы, есть воля, есть будущее. Если он уедет с мыслью, что мы — дикари, которые выжили случайно, он вернётся с новыми пушками. Если он увидит, что мы — государство, которое строит, веселится, растит детей, он поймёт: с нами нужно договариваться.

Луков кивнул, выпустил клуб дыма.

— А что насчёт торговца? Томаса Блэка?

— Уже послали. Он должен зайти к Харрисону в постоялый двор после полуночи. Поговорить по-английски, по-дружески. Рассказать, что русские сильны, что американцам не выиграть, что единственный выход — мир.

— А если Блэк проболтается?

— Не проболтается. Он знает, что если мы проиграем, он потеряет всё. Его лавки, его товары, его доход. У него больше причин помогать нам, чем предавать.

Луков кивнул и, прихрамывая, пошёл к костру, где уже наливала вино в кружки молодая казачка.

Праздник разгорался. Гармонисты играли плясовую, и солдаты, скинув мундиры, пошли вприсядку, вздымая облака пыли. Женщины водили хороводы, дети бегали между взрослыми, ловя угощение. Кто-то пустил по кругу бочонок с вином, и гул голосов становился всё громче, всё радостнее.

Харрисон смотрел на это море огней и людей, и я видел, как меняется его лицо. Сначала — напряжённое, бледное, с застывшей гримасой вежливости. Потом — удивлённое, когда казак в лихо заломленной папахе выкинул такое коленце, что сам чёрт ногу сломит. Потом — задумчивое, когда хор, составленный из солдат и крестьян, затянул «Вдоль по Питерской», и голоса их, не обученные, но чистые, разнеслись над площадью, ударяясь в стены собора и возвращаясь эхом.

Я подошёл к нему, сел рядом.

— Нравится? — спросил я.

— Это… необычно, — ответил он, и я заметил, что он говорит правду. — Ваши люди… они выглядят счастливыми.

— Они выжили, — сказал я. — Они победили. И они знают, что завтра будут строить, а не воевать. Это даёт им силу.

— А вы? — спросил он, глядя мне в глаза. — Вы тоже чувствуете эту силу?

— Я чувствую ответственность, — ответил я. — И я сделаю всё, чтобы они не разочаровались во мне.

Он помолчал, потом спросил:

— Почему вы не требуете репараций? Золота, земель, торговых привилегий? Это было бы логично.

— Потому что золото и земли не нужны, — ответил я. — Нам нужен мир. Настоящий, долгий мир, чтобы строить, не оглядываясь на войну. Репарации — это унижение. А униженный враг опасен. Я не хочу унижать Америку. Я хочу, чтобы она признала реальность и жила с этой реальностью дальше.

Харрисон смотрел на меня долго, и я видел, как он переосмысливает всё, что услышал за этот день. Он приехал как дипломат, готовый к торгу, к уступкам, к компромиссам. А нашёл человека, который мыслил категориями стратегии, а не тактики. Который смотрел на десятилетия вперёд, а не на месяцы.

— Вы опасный человек, господин Рыбин, — сказал он наконец.

— Я слышал это уже не раз, — ответил я. — И каждый раз от тех, кто хотел меня уничтожить. Но я до сих пор здесь. И буду здесь.

Праздник затих только к утру. Костры догорели, угли тлели багровым, и люди, уставшие, счастливые, расходились по домам. Кто-то спал прямо на земле, укрывшись шинелью, кто-то брёл, шатаясь, поддерживая друг друга. Дети, уснувшие на руках у матерей, вздрагивали во сне.

Я проводил Харрисона до постоялого двора — того самого, где когда-то сидел убитый лазутчик Стоун. Двор был пуст, только хозяин, старый китаец Чжан, стоял на пороге, кланяясь. Я оставил дипломата у двери и пошёл к себе, но на полпути обернулся.

— Господин Харрисон, — сказал я. — Передайте президенту, что я жду его. Не как врага, а как равного. Мы не просим милости. Мы требуем.

Он кивнул и скрылся в темноте коридора. Через час, как мне доложили, к нему зашёл Томас Блэк — английский торговец, который держал в городе лавку пушнины и имел виды на американский рынок. Они проговорили больше часа — о ценах, о поставках, о войне. Блэк, как я и просил, между делом обронил несколько фраз о том, что русские сильны, что воевать с ними — себя не уважать, что лучше договариваться, пока есть время. Харрисон слушал, задавал вопросы, и я знал, что каждое слово Блэка ложится на подготовленную почву.

На рассвете, когда первые лучи солнца только тронули шпиль собора, дипломат уехал. Я стоял у ворот и смотрел, как его карета тает в утреннем тумане. Рядом стоял Луков, опираясь на костыль, и курил трубку.

— Думаешь, он передаст? — спросил он.

— Передаст, — ответил я. — Он умный человек. Он понял, что мы не блефуем.

— А Джексон? Приедет?

Я помолчал, глядя на восток, где за холмами уже занималась заря.

— Не знаю, — сказал я. — Можем ставку поставить. — Я улыбнулся.

— Ну уж нет. Уж без ставок как-то проживу. Вон, американцы жизни своих людей поставили. Что из этого вышло?

— И то верно…

Два месяца, прошедшие после отъезда дипломата Харрисона, превратили Русскую Гавань и её окрестности в огромную строительную площадку. Пленные работали от рассвета до заката, и их труд, организованный по системе, которую я подсмотрел в книгах будущего, приносил плоды с каждым днём. Дороги, разрушенные войной, были не просто восстановлены — они стали лучше, чем прежде. Мосты, которые мы взрывали при отступлении, теперь стояли каменные, с перилами и широкими пролётами, способными пропустить две повозки одновременно. Верфь Обручева гудела круглосуточно, и четвёртый пароход, названный «Победой», уже совершал пробные рейсы вдоль побережья, доставляя лес и уголь из северных факторий.

Но главные перемены происходили в горах.

Я выехал из города затемно, когда звёзды ещё не погасли, а луна висела над бухтой, отражаясь в чёрной воде. Со мной были Финн, Токеах и десяток казаков — достаточно, чтобы проверить посты, но не настолько много, чтобы превращать инспекцию в военный поход. Лошади шли шагом, осторожно ступая по каменистой тропе, которая вилась между скалами, то взлетая вверх, то обрываясь вниз, в темноту ущелий. Осенний ветер, сухой и холодный, нёс запах хвои и далёкого снега, уже выпавшего на высоких перевалах.

Первый пост, который раньше назывался просто «восточная башня», теперь выглядел иначе. Вместо одинокой каменной постройки, где ютились полтора десятка солдат, передо мной высилась настоящая крепость — с толстыми стенами, сложенными из тёсаного гранита, с бойницами, смотровыми вышками и внутренним двором, где стояли две пушки, нацеленные на единственную дорогу, ведущую через перевал. Ров, вырытый перед стенами, был наполнен водой из горного ручья, а частокол из заострённых брёвен окружал крепость по периметру, оставляя только узкий проход для ворот.