Я подозвал своего гонца.

— Скачи в город, — сказал я. — Передай Лукову: мир. Пленных освобождать партиями, без боеприпасов, но с оружием.

Гонец кивнул и ускакал. Я остался сидеть на коне, глядя на закат, и чувствовал, как ветер, холодный, горный, обдувает лицо. Где-то там, за пиками, лежала Америка — огромная, сильная, но теперь уже не враг. Теперь — сосед. Сосед, с которым нужно будет торговать, строить дороги, обмениваться товарами. Сосед, который, возможно, через пятьдесят лет захочет взять реванш. Но это будет уже не моя война. Моя — кончилась.

Я развернул коня и поехал к своим казакам, которые ждали у въезда в деревню. Они смотрели на меня, и в их глазах я видел вопрос.

— Всё, братцы, — сказал я. — Мир.

Они заулыбались, кто-то перекрестился, кто-то снял шапку и провёл рукой по волосам. Казаки, видавшие смерть, не привыкли к таким новостям. Мир для них был как неслыханная диковина.

— Домой, — сказал я. — Сегодня ночуем в горах, завтра — в город.

Мы выехали из деревни, когда солнце уже село и звёзды зажглись над гребнем. Дорога вниз была легче, и лошади шли бодрее, чувствуя близкий отдых. Я ехал впереди и думал о том, что завтра — новый день. День, когда начнётся мирная жизнь. Без выстрелов, без осад, без похорон. День, когда можно будет строить, не боясь, что построенное сожгут.

Американский гонец, отправленный Джексоном, догнал нас уже на спуске. Он передал пакет — подтверждение договора, подписанное президентом. Я взял, сунул за пазуху. Теперь это было официально. Две подписи. Два экземпляра. Мир.

Мы ехали всю ночь, и к утру, когда солнце только тронуло шпиль собора, въехали в город. У ворот нас встречали Луков, Рогов, Финн, Обручев — все, кто оставался. Они смотрели на меня, и я видел в их глазах нетерпение.

— Ну? — спросил Луков.

— Мир, — ответил я. — Подписали.

Он выдохнул, и я впервые за много месяцев увидел, как его лицо разгладилось, как ушли морщины, которые, казалось, вросли в кожу.

— Слава Богу, — сказал он.

— Не Богу. Нам.

Я стоял на холме за восточными воротами Русской Гавани и смотрел на город, который вырос из пепла и крови в процветающую столицу русской Калифорнии. Сорок седьмой год девятнадцатого века клонился к закату, и солнце, багровое, тяжёлое, опускалось за океан, окрашивая шпили соборов, крыши домов, мачты кораблей в порту в цвета меди и золота.

Семьдесят тысяч человек. Я помнил те времена, когда здесь было семьсот, когда каждый ствол был на счету. Теперь по улицам бегали дети, которые никогда не видели войны. Они родились здесь, в Калифорнии, и для них Россия была далёкой сказкой, страной, где идёт снег и живёт царь, которого они никогда не увидят. Их домом была Русская Гавань. Их землёй — побережье от Крепости Росс на севере до границы с Мексикой на юге.

Я спустился с холма и пошёл в город. Не как правитель — как немолодой уже человек, который хочет ещё раз пройти по улицам, которые помнит с тех пор, как они были грязными тропами между бараками и землянками. Теперь здесь были мостовые, вымощенные камнем, фонари на перекрёстках, лавки с товарами из Китая, Индии, Европы. Экипажи катили по улицам, и купцы в цилиндрах раскланивались с дамами в пышных платьях. Город жил своей жизнью — шумной, деловой, мирной.

На площади перед Ратушей стоял памятник — не мне, слава богу, а павшим в войне с американцами. Гранитный обелиск с именами, выбитыми золотыми буквами. Луков и Рогов ушли и теперь были здесь, на обелиске.

Но были и те, кто остался. Я прошёл мимо, не останавливаясь. Не время для скорби.

Порт гудел. Пароходы «Пионер», «Елена», «Прогресс», «Победа» — все четыре, построенные на нашей верфи, — стояли у причалов, грузили пшеницу, лес, кожи, вино. Новый пароход «Калифорния», заложенный в прошлом году, уже возвышался на стапелях, и Обручев, который всё ещё не спал ночами, обещал спустить его на воду к Рождеству. Верфь работала в три смены, и пленные — те, кто решил остаться, — клепали заклёпки, варили железо, строгали доски.

Пленные. Их осталось немного — человек триста, тех, кто отказался возвращаться в США. Кто нашёл здесь работу, семью, дом. Ирландцы, немцы, итальянцы, даже несколько американцев из южных штатов, которым не нравилось, что творится на родине. Они стали частью города, и их дети учились в наших школах, играли в казаков и индейцев, не делая различий между национальностями.

Виноградники раскинулись на южных склонах, там, где когда-то были болота и кустарник. Тысячи акров земли, осушенных и расчищенных руками пленных, теперь давали урожай, который славился на всём побережье. Калифорнийское вино везли в Мексику, на Аляску, даже в Англию, где его называли «русским портвейном» и платили золотом. Я не пил ничего другого — только своё, с виноградников, которые посадила Елена, когда мы ещё жили в бревенчатом доме за восточной стеной.

Дом, кстати, тоже вырос. Из бревенчатой избы превратился в каменную усадьбу с колоннами, с парком, с фонтаном, который Елена заказывала в Италии. Я не любил помпезности, но жена настояла — правитель должен жить достойно. Я уступил. И теперь, когда я сидел на веранде и смотрел на море, никто не мешал мне думать.

Но сегодня я не думал. Я шёл.

Первым делом я направился к дому Финна. Ирландец последние годы жил на окраине, в небольшом доме с верандой, где всегда висели сушиться сети и коптильня. Он не женился, не завёл семьи — его семьёй был город, его детьми — те, кого он учил стрелять, ходить по горам, выживать в лесу. Но сегодня он был не один. На крыльце стояли два чемодана — старые, кожаные, перетянутые ремнями. И сам Финн, седой, морщинистый, но всё ещё прямой, как палка, курил трубку и смотрел на восток.

— Готов? — спросил я, подходя.

— Готов, — ответил он, и голос его был спокоен. — Корабль отходит через час.

— Ты уверен, что хочешь ехать?

Он повернулся ко мне, и в его глазах — выцветших, но всё ещё цепких — я увидел то, что видел много лет назад, когда он впервые пришёл к нам в лагерь, оборванный, голодный, но не сломленный. Упрямство. Веру. Надежду.

— В Ирландии голод, Павел. Люди умирают. Британцы делают вид, что ничего не происходит. Кто-то должен сказать правду.

— Ты не можешь их спасти.

— Могу попробовать. Привести сюда тех, кто выживет. Здесь есть земля, есть работа, есть будущее. А там — только смерть.

Я молчал. Спорить с Финном было бесполезно. Он всегда делал то, что считал нужным, и плевал на советы. Я обнял его — по-русски, крепко, с хлопком по спине. Он не отстранился.

— Вернись, — сказал я.

— Вернусь. И приведу с собой тысячу ирландцев. Будешь знать, с кем строить новые дома.

Он подхватил чемоданы и, не оборачиваясь, пошёл к порту. Я смотрел ему вслед, пока его фигура не растворилась в толпе. Потом повернулся и пошёл к кладбищу.

Луков погиб через год после подписания мира. Старый штабс-капитан, который прошёл с нами все войны, все битвы, все потери, умер не от пули — от собственной глупости. Пошёл на охоту в предгорья, один, без сопровождения. Нашёл медведя. Тот оказался быстрее. Когда мы нашли тело, Луков лежал на спине, глядя в небо, и в руке его была зажата палка — он успел ударить зверя, но не успел выстрелить.

Мы похоронили его на восточном склоне, откуда открывался вид на город. Рядом с ним — могилы солдат, павших в войне. Я принёс цветы — полевые, жёлтые, которые он любил. Постоял молча. Ветер шевелил траву, и где-то внизу, в городе, звонили колокола.

— Спи спокойно, Андрей Андреич, — сказал я. — Мы всё сделали. Ты можешь гордиться.

Клиника Маркова находилась в центре города, на главной улице, в трёхэтажном здании из красного кирпича. Над входом висела вывеска: «Доктор Марков. Хирургия. Болезни внутренних органов. Роды». Когда-то он был единственным врачом на сотни вёрст, лечил травами, заговорами и молитвой. Теперь у него работали два десятка помощников — выпускников медицинской школы, которую он открыл пять лет назад. Марков стал известен во всей Северной Америке. К нему приезжали из Мексики, с Аляски, даже из Бостона и Нью-Йорка. Говорили, что он делает операции, которые не берутся делать даже в Европе.