У въезда в деревню стояли солдаты. Американцы — человек двадцать, в синих мундирах, с ружьями на плече. И русские — столько же, в наших серых шинелях. Охрана встречи. Они стояли по разные стороны дороги, не смешиваясь, и я заметил, как они поглядывают друг на друга — настороженно, но без враждебности. Армии, которые ещё недавно резали друг друга, теперь охраняли переговоры. Война кончалась, и это чувствовалось. Кажется, что даже у солдат взгляды казались сильно мягче.

— Господин Рыбин? Президент Джексон уже здесь. Он ждёт вас.

— Я вижу, — ответил я, спрыгивая с коня.

Я не спешил. Поправил сюртук, проверил, не отсырел ли порох в пистолете, огляделся. На скалах, окружавших деревню, я заметил движение — тени, которые не были тенями. Токеах на месте. Его люди уже заняли позиции. Я мысленно поблагодарил индейца и направился к дому, который, видимо, был выбран для встречи, — самому большому, с крыльцом, сколоченным из грубых досок.

Джексон ждал внутри. Я задержался на пороге, давая ему почувствовать, что я здесь хозяин. Не по праву силы. Он пришёл на мою землю, пусть и нейтральную. Он попросил встречи. Значит, он должен ждать.

Я вошёл через минуту. Может, через две. Время потеряло смысл. Внутри было темно. Окна затянуты бычьим пузырём, свет проходил с трудом. Посреди комнаты стоял стол — грубый, из неструганых досок, с картой, разложенной на нём. У стола, опираясь на трость, стоял Эндрю Джексон.

Я узнал его по портретам, которые видел в газетах. Высокий, худой, с копной седых волос, зачёсанных назад. Лицо — изрезанное морщинами, с глубокими тенями под глазами. Он был старше, чем я думал. И выглядел усталым. Война, которую он начал, стоила ему не только солдат и репутации, но и здоровья.

— Господин Рыбин, — сказал он, и голос его был низким, хриплым. — Вы опоздали.

— Дороги плохие, — ответил я, садясь на лавку у стены. — Война их разбила.

Он усмехнулся — криво, невесело, но без злобы.

— Война много чего разбила.

Мы замолчали. Тишина была плотной, тяжёлой, как перед бурей. Где-то за стеной кричал осёл, на улице переговаривались солдаты. Обычные звуки, которые здесь, в этой пустой деревне, казались чужими.

— Я так понимаю, вы получили моего генерала в бочке и пистма?

— Получил и оценил жест. Не каждый человек будет дарить подарок побеждённому.

— Я не считаю вас побеждённым, господин президент. Я считаю вас оппонентом, который сделал неправильную ставку.

Он снова усмехнулся, но на этот раз усмешка была другой — горькой.

— Вы отпустили двадцать моих солдат. Ирландцев. Они вернулись домой и рассказали, что русские не звери. Что вы кормили их, лечили, не пытали. Это было умно.

— Это было правильно, — ответил я. — Звери не строят государства. Звери уничтожают. Я строю.

Джексон замолчал, глядя на карту. Я ждал. Не торопил. Пусть думает. Он пришёл сюда не для того, чтобы обсуждать прошлое. Он пришёл договариваться о будущем.

— Вы предлагали условия, — сказал он наконец. — Граница по трём пикам хребта Сьерра-Невада. Компенсация золотом за вторжение. Признание вашей территории. Что вы даёте взамен?

— Мир, — ответил я. — Пятьдесят лет мира. Ваши солдаты — те, кто остался в плену, — вернутся домой. Мы не будем поддерживать индейцев в их борьбе против вас. Мы не будем вмешиваться в ваши дела к востоку от гор. Вы не будете вмешиваться в наши — к западу.

Джексон прошёлся по комнате, опираясь на трость. Шаги его были тяжёлыми, неровными — старые раны давали о себе знать. Он остановился у окна, посмотрел на улицу, где его солдаты стояли рядом с моими.

— Пятьдесят лет — это долгий срок, — сказал он. — Вы уверены, что ваши дети захотят жить по договору, который подписали их отцы?

— Уверен, — ответил я. — Потому что они будут знать, что стоит за этим договором. Кровь. Тысячи убитых. Сожжённые деревни. Утонувшие корабли. Они не захотят повторять это.

Он повернулся ко мне, и я увидел его лицо в полусвете — бледное, с красными прожилками на глазах. Он не спал. Может быть, много ночей.

— Компенсация. Сколько?

— Миллион долларов золотом. За ущерб, который ваша армия нанесла нашим землям. Вы сожгли деревни, убили мирных жителей, разграбили прииски. Вы заплатите.

Он помолчал, потом кивнул.

— Миллион — это много. Но я согласен. Конгресс будет возражать, но я найду способ.

— Это ваши проблемы, — ответил я. — Моя проблема — чтобы деньги были.

Он снова усмехнулся, и в этой усмешке я впервые увидел что-то похожее на уважение.

— Вы не похожи на русского, господин Рыбин. Вы похожи на американца. Деловой, жёсткий, прагматичный.

— Я похож на человека, который строит дом, — ответил я. — И который не хочет, чтобы этот дом сожгли.

Он подошёл к столу, развернул карту. Три пика были отмечены красными крестами — граница, которую я предложил. Хребет Сьерра-Невада тянулся с севера на юг, разделяя наши земли. Запад — русский. Восток — американский. Просто. Чётко. Никаких спорных территорий.

— Я согласен, — сказал Джексон. — Но с одним условием.

— С каким?

— Мои солдаты, которые остались в плену, вернутся домой не обезоруженными. С оружием. С честью. Они не должны идти пешком, с опущенными головами.

Я подумал. Оружие — это риск. Три тысячи вооружённых американцев на нашей территории — это не то, что я хотел бы видеть. Но если они пойдут домой через горы, под конвоем, с офицерами, которые дали слово не воевать…

— Хорошо, — сказал я. — С оружием. Но без боеприпасов. Порох и пули останутся у нас. Им хватит патронов для охоты по дороге.

Джексон хотел возразить, но я поднял руку.

— Это не обсуждается. Ваши солдаты получат ружья, но не получат порох. Так мы будем уверены, что они не развернутся и не пойдут на нас снова.

Он помолчал, потом кивнул:

— Хорошо. Я согласен.

Мы сели за стол. Джексон достал из внутреннего кармана два экземпляра договора — на английском и на французском. Я взял перо, которое он протянул, и начал читать. Пункт за пунктом. Граница по трём пикам. Мир на пятьдесят лет. Компенсация — миллион долларов золотом, выплачивается в течение двух лет равными долями. Обмен пленными — в течение тридцати дней после подписания. Амнистия для всех, кто участвовал в боевых действиях, за исключением военных преступников — их судят по законам той стороны, где они совершили преступления.

Всё было правильно. Всё было честно. Я не искал выгоды — я искал мира.

Я подписал. Джексон подписал следом. Перо скрипело по бумаге, и в этой тишине, нарушаемой только этим звуком, я вдруг почувствовал, как тяжесть, копившаяся месяцами, начинает спадать. Не всё — но большая часть.

— Поздравляю, господин Рыбин, — сказал Джексон, протягивая мне руку. — Вы получили то, что хотели.

— Мы оба получили то, что хотели, — ответил я, пожимая его руку.

Мы вышли из дома. Солнце садилось, окрашивая небо в багровые тона. На скалах, окружавших деревню, я заметил тени — Токеах и его охотники всё ещё были на позициях. Я поднял руку, давая знак: всё в порядке. Тени замерли, потом начали медленно отступать.

— Ваши люди? — спросил Джексон, проследив за моим взглядом.

— Мои люди, — ответил я. — Они следили, чтобы никто не испортил переговоры.

Он усмехнулся — на этот раз без горечи.

— Вы предусмотрительны.

— В своей прошлой жизни я был не так предусмотрителен, потому и погиб. Теперь я выжил, потому что был предусмотрителен.

Американец посмотрел на меня удивлённо, но ничего не сказал. Мы подошли к коновязям, где стояли наши лошади. Джексон, опираясь на трость, с трудом вскочил в седло — старые раны давали о себе знать. Я сел на своего коня, взял поводья.

— Передайте своим людям, — сказал я. — Пленные будут освобождены через три дня. Мы отправим их к вам с первым обозом. С оружием, без пороха.

— Я передам, — ответил он. — И вы передайте своим: война кончена.

Он развернул коня и, не оглядываясь, поехал к своим солдатам. Я смотрел ему вслед, и в голове крутились мысли: миллион долларов, пятьдесят лет мира, граница по трём пикам. Это была победа. Не та, о которой пишут в учебниках истории, — с флагами, оркестрами и криками «ура». Тихая, будничная победа, которая приходит, когда устаёшь воевать.