Мы стояли на стенах и смотрели, как враг, ещё час назад готовый уничтожить нас, обращается в бегство. Луков, бледный, с перевязанной грудью, сжимал костыль так, что пальцы побелели. Рогов, израненный, с перевязанной головой, крестился. Токеах, стоявший на башне, опустил штуцер и смотрел на поле боя с выражением, которого я не видел никогда, — удивление.

— Это не болезнь, — сказал Финн, и голос его дрогнул. — Это диверсия. Кто-то отравил их еду.

Я повернулся к нему.

— Откуда ты знаешь?

— Смотри, — он указал на поле. — Те, кто пил из одного котла, болеют все. А те, кто был в арьергарде, ещё держатся. Значит, яд был в пище, которую они ели перед атакой.

В голове вдруг всплыли слова Финна, сказанные несколько дней назад: «Мормоны перешли к американцам». Перешли. Но что, если это была не измена, а хитрость? Что, если они притворились предателями, чтобы втереться в доверие, чтобы получить доступ к американским складам, к их пище, к их котлам?

— Финн, — сказал я, не оборачиваясь. — Где сейчас мормоны?

— В своей деревне. Американцы… они впустили их в лагерь. Бригам Янг привёл своих людей к присяге, и генерал доверил им охрану складов.

— И котлов?

— И котлов.

Я закрыл глаза. Всё сходилось. Мормоны не предали нас. Они сделали вид, что перешли на сторону врага, чтобы отравить их еду. Они рисковали жизнями, своими семьями, своими детьми, чтобы спасти наш город. И у них получилось.

— Спускаемся, — сказал я. — Нужно послать людей в мормонскую деревню. Если американцы узнают, кто отравил их, они сожгут её дотла.

— Я пойду, — сказал Финн. — Я знаю дорогу.

— Бери лошадей и десяток казаков. И поторопись.

Финн кинулся к лестнице, а я остался стоять на стене, глядя на поле боя, где американцы, оставив убитых и раненых, отступали к предгорьям. Дым от горящих обозов поднимался к небу, смешиваясь с утренним туманом, и в этом дыму мне виделись лица — лица мормонов, которые пошли на смертельный риск, чтобы спасти нас.

— Бригам Янг, — прошептал я. — Спасибо тебе.

Финн быстро вернулся. Он влетел в Ратушу, тяжело дыша, лицо его было красным от быстрой езды, но глаза горели.

— Живы, — сказал он, падая на стул. — Все живы. Американцы не успели до них добраться. Мы вывезли их в лес, в безопасное место.

— Бригам? — спросил я.

— Жив. Он сказал передать, что не предавал нас. Что он и его люди помнят, как мы дали им землю, когда никто не давал. Что они не могли остаться в стороне.

— А как они отравили еду?

Финн усмехнулся.

— Бригам сказал, что один из его людей, старый знахарь, знает травы, вызывающие сильный понос. Они собрали их в горах, высушили, истолкли в порошок и подсыпали в котлы, когда американцы готовили завтрак перед атакой. Доза была рассчитана так, чтобы болезнь началась через час-два, когда они уже выйдут на позиции. Чтобы мы видели, как они падают.

Я смотрел на Финна и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёплое, почти забытое. Надежда.

— А сами они? — спросил я. — Они не отравились?

— Нет. Они не ели из тех котлов. Сказали американцам, что постятся перед боем. Те поверили.

— Генерал?

— Сбежал. Его люди вывезли его в горы, когда началась паника. Говорят, он тоже заболел, но не сильно — видимо, ел меньше других.

Я подошёл к карте, развернул её на столе. Американцы отступили, но они не ушли. Они затаились в предгорьях, зализывая раны, пережидая болезнь. У нас было время. Неделя, может, две. Но мы должны были использовать его.

— Рогов, — сказал я. — Собери всех, кто может держать оружие. Завтра на рассвете мы идём в атаку.

— Куда? — спросил он.

— В их лагерь. Они больны, они не могут сопротивляться. Мы возьмём пленных, захватим оружие, уничтожим припасы. И заставим их уйти навсегда.

Луков, сидевший в углу, поднял голову.

— Ты уверен? — спросил он.

— Уверен. Это наш шанс. Единственный.

Вечером, когда стемнело, я поднялся на стену. Внизу, в городе, зажглись огни. Люди выходили из домов, смотрели на восток, где над холмами ещё висел дым от горящих американских обозов, и молились. Кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то просто стоял молча, глядя в небо.

Елена подошла, встала рядом. Она взяла меня за руку, и я почувствовал, как её пальцы дрожат.

— Это конец? — спросила она.

— Не знаю, — ответил я. — Но это шанс.

— Ты идёшь завтра?

— Иду.

Она помолчала, потом прижалась ко мне.

— Вернись.

— Вернусь.

Мы стояли так долго, глядя на восток, где в темноте затаился враг, и я думал о том, что мормоны, которых мы считали предателями, оказались нашими спасителями. Они рискнули всем, чтобы помочь нам. И теперь наша очередь рискнуть.

Внизу, на площади, уже собирались люди. Солдаты, казаки, индейцы — все, кто мог держать оружие, готовились к завтрашнему походу. Они точили штыки, проверяли ружья, заряжали патроны. Женщины таскали мешки с сухарями, дети помогали укладывать носилки для раненых. Город жил, дышал, готовился к последней битве.

Я спустился со стены и пошёл к казармам, где уже строился отряд. Луков, опираясь на костыль, но без палки, стоял впереди и командовал. Рогов проверял оружие. Токеах раздавал стрелы своим воинам. Финн, с перевязанной рукой, но с горящими глазами, сидел на бочке и точил нож.

— Строиться! — крикнул я, и люди замерли.

Я прошёл вдоль шеренги, глядя в лица. Русские, индейцы, китайцы, мексиканцы — все, кто верил в этот город, кто строил его, кто защищал. Триста человек. Триста против трёх тысяч больных, обессиленных, деморализованных врагов. Это был шанс.

— Завтра мы идём в последний бой, — сказал я, и голос мой прозвучал глухо в ночной тишине. — Мы не знаем, сколько их, не знаем, где они, не знаем, смогут ли они сопротивляться. Но мы знаем одно: эта земля наша. И мы её не отдадим.

Я замолчал, давая словам улечься.

— Мормоны, которых мы считали предателями, рисковали жизнями, чтобы помочь нам. Они отравили еду американцев, и теперь враг болен, слаб, деморализован. Если мы ударим сейчас, если мы не дадим им опомниться, они уйдут. Навсегда.

Толпа молчала. Я видел, как в глазах людей загорается огонь — тот самый, который горел в наших глазах, когда мы начинали этот путь много лет назад.

— Братцы, вы меня извините. — я выдохнул, обводя глазами людей. — Многие из вас прибыли сюда на мой зов, я обещал вам едва ли не манны небесной, большие земли, каждому по отдельному дому, участку, скот, инструменты, возможность жить, как вы хотите, но не прошло и дня, когда каждому из вас пришлось бояться за свою жизнь, опасаться, что война придёт на порог, но так случилось, что нам приходится сражаться. Друзья, братцы! Я не буду обещать вам, что это последняя война, но готов сказать вам, что война эта решит многое! Я поведу вас лично в эту атаку, я буду среди вас.

Люди разразились радостными криками, а я уже представлял, как мне придётся вступить в новое, надеюсь последнее, сражение. За полтора десятка лет пришлось загубить столько жизней для того, чтобы закрепиться на этом берегу, чтобы все вокруг поняли, что выгнать нас отсюда попросту не получится. А американцы среди желающих оказались едва не самыми упёртыми и опасными. Они были последними из тех, кто решил бросить нам вызов в открытую. Мексиканцы, англичане — все они пошли стороной. Нам же осталось отвесить последнюю, но самую мощную оплеуху врагу.

Рассвет пришёл серый, промозглый, с низкими тучами, ползущими с океана. Я стоял у восточных ворот, пересчитывая людей, и чувствовал, как холод пробирает до костей. Четыре сотни. Все, кто мог держать оружие. Солдаты в потёртых шинелях, казаки с пиками наперевес, ополченцы в гражданском, с ружьями, собранными с убитых. Женщины, старики, подростки — все, кто встал в строй, когда стало ясно, что промедление смерти подобно.

Рогов, командовавший пехотой, подошёл, козырнул.

— Люди построены. Оружие проверено. Порох — по два заряда на ствол. Больше нет.