— Долго так не протянем, — сказал Луков, стоявший рядом. — Люди начинают роптать. Говорят, что мы отсиживаемся за стенами, пока враг укрепляется.

— Знаю.

— Если не ударим скоро, они ударят сами.

Я промолчал. В голове крутились цифры: двести индейцев, полтораста солдат, семьдесят ополченцев. Четыреста двадцать человек против трёх тысяч американцев, засевших в лагере, и ста, окопавшихся в мормонской деревне. Шансов не было. Но и ждать — значило умереть.

В этот момент с южной стороны донёсся крик. Короткий, резкий, потом ещё один. Я обернулся и увидел, как часовые на башне машут руками, показывая на что-то вдали.

— Что там? — крикнул я.

— Стрела! — ответил один из них. — Привязана к стреле! На воротах!

Мы спустились со стены. У ворот уже толпились люди, кто-то держал в руках длинную стрелу с оперением из орлиных перьев. К древку была примотана тряпица, и на ней — чёткие, угловатые буквы, выведенные углём.

Я взял стрелу, развернул тряпицу. Почерк был торопливым, неровным, но разборчивым.

«Друзья. Перехватили письмо у посланника. Вашингтон недоволен. Генерал под давлением. Если не возьмёт город через неделю, его заменят. У них кончаются припасы, люди болеют. Держитесь. Токеах».

Я перечитал дважды, потом поднял голову. Люди смотрели на меня, ждали.

— Токеах перехватил письмо, — сказал я, и голос мой прозвучал глухо в наступившей тишине. — Вашингтон недоволен. Генерала могут снять, если он не возьмёт город через неделю. У них кончаются припасы, люди болеют. Если мы продержимся ещё немного, они могут отступить.

Толпа загудела. Кто-то закричал «ура», кто-то заплакал, кто-то начал молиться. Я стоял, сжимая в руке стрелу, и чувствовал, как напряжение, копившееся днями, начинает отпускать. Не всё, но большую часть.

— Неделя, — сказал Луков, подойдя. — Всего неделя.

— Держимся, — ответил я.

Но в глубине души я знал: неделя — это вечность. За неделю можно умереть от голода, замёрзнуть в нетопленых домах, погибнуть под пулями. Но можно и выиграть время, дождаться, когда враг, истощённый, больной, отчаявшийся, сам отступит.

Мы разошлись по своим местам. Я велел усилить дозоры, проверить запасы, подготовить людей к худшему. Токеах, отдохнувший после перехода, ушёл в горы с десятком воинов — разведать, что происходит в американском лагере, узнать, правда ли, что у них болезни. Финн, вернувшийся из очередного рейда, принёс новость: мормоны вооружаются, их деревня превращена в крепость, с частоколом и рвом. Американцы чувствуют себя там как дома.

— Если они укрепятся, мы их не выбьем, — сказал Финн. — Надо бить сейчас.

— С чем? — спросил я.

Он промолчал. Мы сидели в кабинете, глядя на карту, на точки, обозначавшие вражеские позиции, и я думал о том, что неделя — это срок, за который можно многое успеть. Или потерять всё.

На третий день после возвращения Токеаха в город пришли вести, от которых кровь застыла в жилах. Американцы начали готовиться к штурму. Их колонны, растянувшиеся по восточным холмам, двинулись к городу, и я, стоя на стене, насчитал не меньше двух тысяч человек. Пушки, которые они с таким трудом протащили через горы, были развёрнуты на позициях, и их чёрные жерла смотрели на наши стены, как глаза смерти.

— Идут, — сказал Рогов, стоявший рядом.

— Вижу.

— Что будем делать?

Я смотрел на колонны, на знамёна, развевающиеся на ветру, на пушки, которые уже начали пристрелку, и чувствовал, как внутри закипает холодная ярость. Они шли убивать, грабить, жечь. Они шли за нашей землёй, за нашим золотом, за нашей кровью. И мы должны были остановить их. Четырьмястами двадцатью людьми, двумя десятками пушек, последними запасами пороха и надежды.

— Будем биться, — сказал я. — Или победим, или умрём.

Штурм начался на рассвете. Они пошли в лоб, не пытаясь обойти, не прячась за холмами. Их офицеры, видимо, надеялись задавить нас числом, смять с первого удара, прорвать оборону там, где мы были слабее всего. Но мы ждали.

Первый залп наших пушек выкосил первые ряды. Я видел, как тела летят в воздух, как знамёна, взметнувшись в последний раз, валятся на землю. Но они шли. Перешагивая через убитых, через раненых, они шли к стенам, и их было так много, что каждый наш залп казался каплей в море.

— Ружья к бою! — крикнул я, и солдаты, засевшие на стенах, открыли огонь.

Залпы гремели один за другим. Наши стрелки били прицельно, выбирая офицеров, унтеров, знаменосцев. Я видел, как падают их командиры, как ряды, лишённые управления, смешиваются, залегают, поднимаются снова. Но они шли. Лестницы, снова лестницы, и первые фигуры уже показались на гребне стены.

— К бою! — заорал я, выхватывая саблю.

Мы встретили их на стенах. Штыки против штыков, сабли против сабель, и в этой свалке, в этой мясорубке, не было места ни жалости, ни страху. Я рубился в первых рядах, и каждое движение давалось тяжелее предыдущего. Кровь заливала лицо, руки скользили на прикладе, но я бил, бил, бил, не давая себе остановиться. Рядом бился Луков, и его старая солдатская закалка брала верх над ранами. Токеах, вернувшийся из разведки, стрелял без остановки, и каждый его выстрел находил цель.

Бой длился несколько часов. Американцы лезли на стены, мы сбрасывали их, и каждый раз, когда казалось, что силы кончились, что мы не выдержим, откуда-то появлялись новые люди, новые патроны, новые гранаты. Индейцы Токеаха, засевшие на башнях, били без промаха. Казаки, спешившись, рубились наравне с пехотой. Женщины, старики, подростки — все, кто мог держать оружие, встали в строй.

К вечеру штурм захлебнулся. Американцы отступили, оставив на поле больше тысячи убитых. Мы потеряли семьдесят три человека. Семьдесят три могилы, которые мы выкопали на склоне холма, чтобы они видели город, который защищали.

Я стоял на стене, тяжело дыша, и смотрел, как наши люди добивают раненых, как перевязывают своих. Рогов, израненный, с перевязанной головой, подошёл ко мне.

— Держимся, — сказал он.

— Держимся, — ответил я.

Внизу, на площади, уже зажглись костры. Люди выходили из домов, смотрели на нас, и в их глазах я видел не страх — надежду. Мы выстояли. Мы выиграли день. Может быть, два. Но этого было мало.

На пятый день после штурма в город прилетела ещё одна стрела. Токеах, уходивший в горы каждую ночь, сообщал: американцы готовят новый приступ. У них кончились припасы, люди больны, но генерал, боясь гнева Вашингтона, решил идти на всё. Если они не возьмут город завтра, их отзовут, заменят, а он, возможно, предстанет перед судом. Что может ему стоить ошибка в штурме Русской Гавани? Помимо серьёзных потерь политических очков? Казнь? Сильно сомневаюсь. Всё же он сумел взять пусть и в частичную, но блокаду нашего города с первыми удачами путём пробития наших постов в горах. Но через сколько придёт сообщение о смещении генерала с поста и будет ли его преемник более профессиональным воином? Быть может, у него будет больше необходимых навыков? Тогда штурмы перестанут быть удачными, но сколько ещё штурмов готовы будут провести американцы? У них нет времени, нет возможностей пополнить свои ряды, и теперь остаётся либо атаковать, либо просто-напросто отступить, оставив завоевания и расписавшись в своей беспомощности. Ничего другого у них больше не остаётся.

Я постарался понять, сколько же у нас осталось времени, но понимал, что нет никакого смысла даже считать припасы. У нас попросту закончатся солдаты, а без солдат стены держать будет некому. Наверняка кто-то другой бы уже просто отдал город, согласившись на условия американского генерала о вступлении города в состав США, но какой был тогда вообще смысл устраивать всю эту авантюру? Ну уж нет — биться, так до последнего.

Ночь после того, как в город прилетела стрела с вестью о готовящемся штурме, я почти не спал. Сидел в кабинете, перебирая карты, вглядываясь в линии, обозначавшие американские позиции, и думал. Мысль, пришедшая ещё во время чтения записки Токеаха, теперь не давала покоя, сверлила мозг, как заноза.