Кто-то в американском лагере работал на нас.

Это было очевидно. Письмо из Вашингтона, перехваченное Токеахом, — одно. Но стрела с сообщением о том, что генерал под давлением и готовится к решающему штурму, — это уже не случайность. Кто-то внутри вражеского стана передавал нам информацию. Кто-то, кто знал о настроениях в штабе, о планах командования, о сроках. Кто-то, кто рисковал жизнью, чтобы помочь нам.

Но кто?

Я перебирал в уме возможных кандидатов. Пленные офицеры сидели в подвалах Ратуши под усиленной охраной — они не могли передать весть. Лазутчики Токеаха, засланные в лагерь, возвращались с общими сведениями, но не с такими подробностями. Значит, это был кто-то из своих. Кто-то, кому американцы доверяли. Кто-то, кто имел доступ к штабу, к документам, к разговорам генералов.

Финн, вернувшийся из ночного рейда под утро, застал меня за этим занятием — я сидел, уставившись в одну точку на карте, и не видел ничего.

— Ты так и не ложился? — спросил он, опускаясь на стул.

— Не могу.

— Думаешь о том, кто передал стрелу?

Я поднял голову. Финн, несмотря на усталость, на рану, которая всё ещё давала о себе знать, выглядел сосредоточенным, собранным.

— Да. Кто-то в их лагере помогает нам. Кто-то, кто знает, что происходит в штабе.

— Может, это тот самый офицер, которого мы взяли в плен и отпустили? — предположил Финн. — Тот, что с перебитой рукой. Он говорил, что не хотел этой войны.

— Возможно. Но он не вернулся в лагерь. Мы отпустили его только через три дня после того, как он дал показания. За это время его могли заподозрить.

— А может, это не один человек, — сказал Финн. — Может, целая группа. Недовольные войной, те, кто считает, что Вашингтон затеял авантюру.

Я кивнул. Такое уже бывало. В любой армии есть те, кто не согласен с приказами, кто видит бессмысленность кровопролития. Но чтобы рисковать жизнью, передавая сведения врагу? Для этого нужна была очень веская причина.

— Ладно, — сказал я, отрываясь от карты. — Сейчас не до гаданий. Токеах сообщил, что штурм будет завтра. У нас есть сутки, чтобы подготовиться.

— Мы готовы, — сказал Финн. — Стены укреплены, пушки заряжены, люди на местах. Если они пойдут в лоб, мы их встретим.

— Если пойдут, — поправил я. — Генерал не дурак. Он знает, что лобовая атака стоила ему тысячи солдат в прошлый раз. На этот раз он придумает что-то другое.

— Например?

— Например, ударит с нескольких сторон сразу. Или попытается поджечь город зажигательными снарядами. Или…

Я не договорил. В дверь постучали, и на пороге появился Луков. Старый штабс-капитан, опираясь на костыль, но уже без палки, выглядел лучше, чем неделю назад. Рана затягивалась, силы возвращались, и в его глазах снова горел тот огонь, который я видел в бою.

— Павел Олегович, — сказал он, прикрывая за собой дверь. — Только что пришёл гонец от Токеаха. Индеец передаёт: американцы выходят из лагеря. Вся армия. Идут к городу.

— Когда? — спросил я, поднимаясь.

— Сейчас. Через час будут у стен.

Я подошёл к окну. На востоке, за холмами, уже занималась заря. Бледная, тревожная, она разливалась по небу, окрашивая облака в багровые тона. Где-то там, в темноте, двигались тысячи людей. Тысячи солдат, которые шли убивать нас, разрушать наш город, уничтожать всё, что мы строили годами.

— Поднимай людей, — сказал я. — Всех на стены. Женщин и детей — в подвалы. Пушки к бою. И пусть Марков готовит перевязочные пункты.

Луков кивнул и вышел. Финн, не говоря ни слова, направился к двери, но я остановил его.

— Финн, постой.

Он обернулся.

— Ты веришь, что мы выстоим?

Ирландец посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Потом усмехнулся — невесело, но твёрдо.

— Мы выстаивали и не в таких передрягах, Павел Олегович. Выстоим и теперь.

Он вышел, а я остался один. Стоял у окна, глядя на восток, и считал минуты. До штурма оставалось меньше часа.

Американы шли не колонной, как в прошлый раз, а рассыпным строем, растянувшись на полверсты. Пехота — тысячи людей в синих мундирах, с ружьями наперевес, — двигалась перебежками, от укрытия к укрытию. За ними — кавалерия на флангах, человек пятьсот, с саблями наголо. В центре — пушки, двенадцать полевых орудий, которые они везли на конной тяге. И позади — обоз, растянувшийся до самого горизонта.

Я стоял на восточной стене, вцепившись в бруствер, и смотрел на эту армаду. Рядом — Луков, опирающийся на костыль, но держащийся прямо. Рогов, командовавший артиллерией, уже отдавал распоряжения на батареях. Токеах, вернувшийся из разведки, замер на башне с длинноствольным штуцером в руках.

— Сколько? — спросил Луков.

— Не меньше трёх тысяч, — ответил я. — Может, больше.

— У нас шестьсот.

— Я умею считать.

Он не обиделся. Только спросил:

— Что прикажете?

— Ждать. И бить.

Пушки молчали. Американцы подходили ближе, и я видел, как их офицеры, ехавшие впереди, размахивают саблями, как солдаты, перебегая, залегают за камнями, поднимаются снова. Они шли медленно, осторожно, помня прошлый штурм. Но они шли.

Когда головные отряды оказались в полуверсте от стен, я поднял руку. Рогов, следивший за мной, кивнул.

— Первая линия — огонь!

Залп грянул одновременно с нескольких батарей. Ядра взрыли землю перед наступающими, подняв фонтаны грязи. Несколько десятков солдат упали, но остальные, не останавливаясь, продолжали движение.

— Вторая линия — огонь!

Снова залп, и снова десятки убитых. Но они шли. Их было слишком много.

Я смотрел, как они приближаются, и чувствовал, как внутри нарастает холодная, тягучая тревога. Что-то было не так. Они не пытались обойти стены с флангов, не использовали лестницы, не таранили ворота. Они просто шли вперёд, как на параде, подставляясь под наши пули. Это было самоубийством. Или так называемая психологическая атака? Звучит как глупость какая.

— Что они задумали? — спросил Луков, стоявший рядом.

— Не знаю, — ответил я. — Но что-то здесь не так.

И в этот момент я заметил странное движение в их рядах.

Пехота, шедшая в первой линии, вдруг остановилась. Не залегла, не развернулась — просто замерла на месте, как вкопанная. За ней остановилась вторая линия, третья. Кавалерия на флангах тоже замерла. Над полем повисла странная, звенящая тишина.

— Что происходит? — спросил Рогов, подбежавший к нам.

— Не знаю, — ответил я. — Но они не атакуют.

Американцы стояли, и я видел, как в их рядах началась какая-то суета. Солдаты оглядывались, переговаривались, и вдруг — первый из них схватился за живот и согнулся пополам. За ним — второй, третий, десятый. Через минуту уже десятки людей корчились на земле, хватаясь за животы, катаясь по траве, издавая нечеловеческие крики.

— Боже мой, — прошептал Луков. — Что с ними?

Я не ответил. Я смотрел, как американская армия, ещё минуту назад казавшаяся несокрушимой, превращается в толпу обезумевших от боли людей. Солдаты бросали ружья, срывали с себя мундиры, бежали к реке, чтобы утолить жар, пожиравший их изнутри. Офицеры пытались остановить панику, но сами падали, сражённые той же болезнью. Кавалерия, лошади которой тоже, видимо, пострадали, разбегалась в разные стороны, топча своих же.

— Дизентерия, — вдруг понял я, — понос на нашей стороне.

Я смотрел на поле боя, где тысячи людей корчились в агонии, и не верил своим глазам. Мы готовились к смерти, к последнему бою, к тому, чтобы умереть с оружием в руках. А они лежали на земле, и их убивала не наша сталь, а болезнь, которую никто не ждал.

— Не стрелять, — приказал я. — Ни одного выстрела. Пусть уходят.

— Но если они оправятся? — спросил Рогов.

— Не оправятся. Дизентерия не проходит за день. Им нужны недели, чтобы встать на ноги.

Американцы отступали. Не организованно, не строем — они бежали, бросая оружие, бросая раненых, бросая всё, что мешало бежать. Пушки, которые они с таким трудом протащили через горы, остались на поле. Обоз, с которым они везли припасы, горел, подожжённый кем-то из своих. Кавалерия, потеряв управление, мчалась к предгорьям, увлекая за собой обезумевших лошадей.