Из амбара я пошёл на верфь. Обручев, не спавший уже вторые сутки, метался между стапелями, где собирали корпус четвёртого парохода. Работа кипела — плотники стучали топорами, кузнецы клепали заклёпки, механики проверяли машину. Пароход был почти готов, но в темноте, при свете факелов, казалось, что до спуска на воду ещё далеко.

— Две недели, — сказал Обручев, перехватив мой взгляд. — Клянусь, через две недели он будет на воде.

— Топлива хватит?

— Если уголь будут возить каждый день — хватит. Но если американцы перекроют дороги…

— Перекроют, — сказал я. — Поэтому уголь надо завезти сейчас. Сними людей с верфи, отправляй на прииски. Пусть везут всё, что могут. Каждый пуд на счету.

Обручев кивнул, вытер пот со лба и побежал отдавать распоряжения. Я остался стоять на пирсе, глядя на чёрную воду бухты, где покачивались наши корабли. «Пионер», «Елена», третий пароход, ещё не получивший имени, и четвёртый, достраивавшийся на стапелях. Если американцы придут с моря, если они попытаются блокировать гавань, эти корабли станут нашей последней надеждой. Или нашими могилами.

К полудню я обошёл все склады, все мастерские, все батареи. Картина складывалась тревожная, но не безнадёжная. Пороха хватит на три месяца, пуль — на два, продовольствия — на два с половиной. Угля — на два, если экономить. Но люди, люди были главным. Семьсот человек, способных держать оружие. Из них триста — после боя у перевала, израненные, усталые, но живые. Остальные — ополченцы, женщины, старики, подростки, которых Рогов учил стрелять, заряжать ружьё, держать строй.

Я вернулся в Ратушу и сел писать листовки.

Первая была на русском, для тех, кто пришёл сюда из далёкой России, кто помнил снега и метели, кто строил этот город своими руками. Я писал быстро, не задумываясь о словах, и строки ложились на бумагу, как приказы, как заклинания.

«Жители Русской Гавани! Над нашим городом нависла угроза. Американцы, забыв о чести и справедливости, готовят вторжение. Они хотят отнять землю, которую мы полили кровью, разрушить дома, которые мы построили, выжечь саму память о том, что здесь жили русские. Но мы не сдадимся. Мы не отдадим им нашу землю. Мы будем стоять, пока хватит сил. Мы будем биться, пока бьются сердца. Каждый, кто может держать оружие, возьмёт ружьё. Каждый, кто может ковать, будет ковать ядра. Каждый, кто может молиться, будет молиться о спасении. Мы выстоим. Мы победим. Или умрём, но умрём свободными».

Я перечитал, поправил несколько слов и отложил лист. Вторая листовка была на английском — для тех, кто пришёл из Америки, из Англии, из Ирландии, кто выбрал эту землю своей родиной. Финн, лежавший в лазарете, не мог помочь, но я знал английский достаточно, чтобы написать коротко и ясно.

«To all who live in Russian Harbour. We came here not to conquer, but to build. We built this city with our hands, watered it with our blood, raised our children here. Now they want to take it from us. They say this land must be American. But this land is ours. We will defend it. If you stand with us, stand. If you want to leave, leave now. But if you stay, remember: we are one family. And families do not betray each other».

«Всем, кто живёт в Русской Гавани. Мы пришли сюда не завоёвывать, а строить. Мы построили этот город своими руками, полили его своей кровью, вырастили здесь наших детей. Теперь они хотят отнять его у нас. Они говорят, что эта земля должна быть американской. Но эта земля наша. Мы будем защищать её. Если вы с нами, то стойте. Если вы хотите уйти, уходите сейчас. Но если вы останетесь, помните: мы — одна семья. А семьи не предают друг друга».

Я перевёл взгляд на карту. Третья листовка была на испанском — для мексиканцев, для тех, кто пришёл сюда с Виссенто, кто помнил, как мы вместе дрались с англичанами, как вместе строили этот город. Дон Мигель, сидевший в углу, поднял голову.

— Напишу сам, — сказал он. — Мои люди поймут.

— Пиши, — ответил я. — Но коротко. И чтоб до каждого дошло.

Четвёртая листовка была на китайском. Ван Линь взял бумагу, макнул кисть в тушь и начал выводить иероглифы медленно, торжественно, как молитву. Я не понимал, что он пишет, но видел, как дрожат его руки.

Пятая была на французском — для нескольких семей, приехавших из Канады, для тех, кто говорил на этом языке с детства. Я написал сам, коротко, как приказ.

Шестая была на татарском — для тех, кто пришёл с Поволжья, кто пас овец в предгорьях, кто молился в минарете, построенном на окраине города. Отец Пётр вызвался перевести, но я сказал, что переведут сами. У них был свой мулла, свой старейшина, свой язык. Я велел передать листовку им.

Когда все листовки были готовы, я приказал их переписать. Десять, двадцать, сто копий. Расклеить на стенах, на воротах, на дверях лавок, на столбах у перекрёстков. Чтобы каждый, кто умеет читать, прочитал. Чтобы каждый, кто не умеет, услышал.

Вечером я снова поднялся на стену. Внизу, в городе, зажглись огни. Люди возвращались с работы, дети бегали по улицам, женщины несли корзины с рынка. Обычная жизнь. Но завтра они проснутся и увидят листовки. Увидят и поймут, что жизнь их изменилась.

Рогов подошёл, встал рядом.

— Думаешь, поможет?

— Не знаю, — ответил я. — Но люди должны знать. Должны быть готовы.

— А если они испугаются?

— Тогда будем бояться вместе. Это легче, чем одному.

Осень пришла в Калифорнию внезапно, как удар ножом. Ещё вчера солнце пекло по-летнему, выжигая траву на склонах до жёлтой соломы, а сегодня утром с океана натянуло тяжёлые тучи, и ветер, рванувший с побережья, принёс запах дождя и далёкого снега, уже выпавшего на высоких перевалах. Я стоял на восточной стене и смотрел в подзорную трубу на холмы, где за гребнем гор затаился враг. Три недели прошло с того дня, как Финн приполз к воротам с вестью об артиллерии. Три недели лихорадочной работы, бессонных ночей, когда город, не смыкая глаз, готовился к осаде.

Разведчики Токеаха возвращались каждый день, и вести, которые они приносили, становились всё тревожнее. Американцы вышли из зимних лагерей. Их колонны, словно муравьи, ползли по горным тропам, обходя наши блокпосты, пробиваясь к перевалам. Три дня назад пал четвёртый пост — самый дальний, у самого хребта. Защитники держались до последнего, но их было слишком мало. Они успели передать сигнал, прежде чем погибли: враг идёт. Много врагов.

На пятый пост мы послали подкрепление — пятьдесят солдат, сто индейцев, две полевые пушки. Их командир, молодой поручик, прислал записку: «Держимся. Американцы лезут, но мы их не пускаем. Потери есть, но позиция наша». Это было вчера. Сегодня утром связь оборвалась.

Я опустил трубу. На востоке, у самого горизонта, клубилась пыль. Не та, что поднимает ветер, — тяжёлая, густая, поднимающаяся ровными столбами. Пыль от тысяч ног и колёс. Я считал столбы. Один, два, три, четыре, пять… Слишком много, чтобы сосчитать.

Рогов, стоявший рядом, тоже видел.

— Идут, — сказал он, и голос его был спокоен. Таким он был перед боем.

— Сколько?

— Не меньше тысячи. Может, больше. Авангард.

Я кивнул. Авангард. Тысяча человек. А за ними — ещё четыре отряда, о которых говорили пленные. Пять тысяч солдат, ополченцев, наёмников. С пушками, с обозами, с приказом стереть нас с лица земли.

— Что с пятым постом? — спросил я.

— Молчат. Скорее всего, обошли. Они не будут брать их лобовой атакой, если можно просто перерезать дороги и оставить умирать от голода. У них есть карты, есть проводники, есть предатели, которые знают наши тропы.

Я сжал зубы. Предатель был мёртв, но следы его работы остались. Карты, которые он передал американцам, дали им наше слабое место. Они знали, где можно обойти укрепления, где нет патрулей, где дорога выводит прямо в тыл. И они использовали это знание.

— Что будем делать? — спросил Рогов.

Я посмотрел на город. Внизу, на улицах, уже не было обычной суеты. Люди знали — сегодня или завтра придёт враг. Женщины уводили детей в подвалы, мужчины проверяли ружья, казаки седлали коней. На стенах, на батареях, у ворот — везде были люди. Семьсот человек, способных держать оружие. Четыреста из них — регулярные солдаты, прошедшие учения, знающие строй, умеющие стрелять залпами и ходить в штыки. Остальные — казаки, индейцы Токеаха, ополченцы. Все, кто мог драться.