— А если перейти на дрова? — спросил Рогов.

— Лес есть. Но на дровах пароходы медленнее, и дальность меньше. Для обороны бухты хватит, но для дальних рейдов — нет.

Я слушал, и в голове крутились цифры. Два месяца, три месяца, четыре. Всё это было слишком мало. Слишком.

— Вывод, — сказал я.

Обручев поднял глаза.

— Если американцы начнут активные боевые действия, если они будут бомбить город каждый день, если мы будем стрелять и жечь порох без остановки, Русская Гавань может стоять не больше трёх месяцев. Потом кончатся порох, пули, уголь. И люди. Люди тоже кончатся.

— Три месяца, — повторил я.

— Три. В лучшем случае.

Тишина вернулась, но теперь она была другой — не плотной, а какой-то вязкой, тяжёлой. Рогов встал, прошёлся по комнате, остановился у окна.

— Я предлагаю бить первыми, — сказал он, не оборачиваясь. — Пока они не собрали все силы в кулак, пока их отряды разбросаны по горам, пока пушки не подвезли. Ударить по «Либертивиллу», уничтожить склады, артиллерию, захватить или убить Джексона. Тогда вторжение захлебнётся.

— С чем ударить? — спросил я. — У нас триста человек оперативного состава, способных держать оружие после боя у перевала. Быстро большую группировку для удара мы собрать всё равно не сможем.

— Возьмём казаков, индейцев, добровольцев. Сотни полторы. Пойдём ночью, через горы. Ударим внезапно.

— Нет. Слишком опасно. На такие опасные манёвры я никак не готов отправлять людей. Там территория для нас не настолько изучена, чтобы мы имели столь большое преимущество.

Рогов обернулся, и в глазах его я увидел то, что видел только перед боем, — не страх, не отчаяние, а холодную, спокойную решимость.

— Тогда мы умрём. Но умрём не в городе, под стенами, задыхаясь от бомбёжки. Умрём в горах, как солдаты.

Я молчал. Предложение Рогова было безумным, самоубийственным. Но другого не было.

В дверь постучали. Вошёл писарь, держа в руках запечатанный пакет.

— Господин Правитель, — сказал он, — только что пришёл гонец. Срочное послание от Виссенто.

Я взял пакет, сломал печать. Внутри лежало письмо, написанное торопливым, почти неразборчивым почерком. Я читал, чувствуя, как каждое слово падает в тишину, как камень в воду.

«Павел, друг мой. Положение скверное. Я встретился с людьми правительства, передал всё, что ты велел. Они слушали, кивали, обещали подумать. Но я видел их лица. Они боятся. Америка сильна, у неё армия, флот, деньги. Мексика только что вышла из войны, казна пуста, генералы грызутся за власть. Правитель не хочет войны с янки. Он сказал мне прямо: „Мы не можем воевать с США. Если русские хотят драться — пусть дерутся сами. Мы останемся нейтральными“. Это значит, что помощи не будет. Ни солдат, ни пушек, ни пороха. Даже золото, которое мы платили, не поможет — они боятся, что американцы придут к ним. Прости. Я сделал всё, что мог. Виссенто».

Я опустил письмо на стол. Рогов, Обручев, Токеах, Ван Линь, отец Пётр — все смотрели на меня, ждали.

— Мексика не поможет, — сказал я. — Они боятся войны с США. Остаёмся одни.

Обручев опустился на стул, закрыл лицо руками. Рогов отвернулся к окну. Токеах не изменился в лице, только глаза его сузились. Ван Линь, до сих пор молчавший, поднял голову.

— А Китай? — спросил он. — Мои купцы…

— Китай далеко, — перебил я. — Им нужно время. А у нас его нет.

Я подошёл к карте, вглядываясь в точки, обозначавшие наши укрепления. Три месяца. Три месяца, чтобы подготовиться к осаде, которая могла длиться годами. Но у нас не было годов. У нас были только три месяца, и всё, что мы могли сделать за это время.

— Значит, так, — сказал я, поворачиваясь к собравшимся. — План Рогова отклоняю. У нас нет сил для нападения. Мы будем защищаться. Укреплять стены, копить запасы, готовить людей. Три месяца — это не много, но и не мало. За это время мы можем сделать всё, чтобы город выстоял.

Рогов хотел возразить, но я поднял руку.

— Я сказал — нет. Мы не будем бросать людей в безнадёжную атаку. Мы будем готовиться к осаде. Обручев, сколько времени нужно, чтобы достроить четвёртый пароход?

— Две недели, — ответил инженер. — Если работать круглосуточно.

— Работайте. Пароход понадобится, если американцы попытаются блокировать бухту. Рогов, сколько у нас пушек на батареях?

— Двенадцать. Ещё шесть в арсенале. Можно установить на восточной стене.

— Устанавливайте. Каждую пушку проверить, каждое ядро пересчитать. Токеах, твои разведчики уходят в горы. Мне нужно знать каждый шаг американцев. Где они, сколько их, что делают. Каждый день.

— Уйдут сегодня, — кивнул индеец.

— Ван Линь, готовь корабли. Если начнётся осада, нам понадобится связь с внешним миром. Твои джонки самые быстрые. Пусть будут готовы к выходу в море в любой момент.

— Сделаю, — поклонился китаец.

— Отец Пётр, завтра в соборе молебен. Пусть люди молятся. Но не только молятся. Пусть работают. Каждый, кто может держать лопату, будет укреплять стены. Каждый, кто может ковать, будет ковать ядра. Каждый, кто может стрелять, будет учиться стрелять.

Священник перекрестился.

— Господь поможет нам, Павел Олегович.

— Поможет, — ответил я. — Но мы должны помочь себе сами.

Совет закончился, но я не ушёл. Остался сидеть за столом, глядя на карту, на восточные склоны, где заснеженные перевалы ждали весны. Три месяца. Девяносто дней. Две тысячи сто шестьдесят часов. Я не знал, сколько из них осталось, но знал, что каждый надо использовать.

На рассвете я вышел из Ратуши и направился к складам. Надо было проверить всё самому, своими глазами, не доверяя отчётам и цифрам.

Пороховые погреба находились в северной части города, в вырубленных в скале подземельях, куда не доставали даже самые тяжёлые ядра. Я спустился вниз по каменным ступеням, и сырой, холодный воздух ударил в лицо, пропитанный запахом серы и селитры. Факелы, горевшие вдоль стен, бросали колеблющиеся тени на бочки, выстроенные ровными рядами.

Смотритель, старый артиллерист, лишившийся ноги под Лейпцигом, ковылял за мной, докладывая цифры. Сто двадцать бочек. Каждая — по два пуда. Если беречь, если бить прицельно, не палить по площадям — хватит на три месяца. Я приказал перенести половину запасов в запасной погреб, за городом, чтобы в случае прямого попадания мы не лишились всего сразу. Смотритель закивал, записывая распоряжения на дощечке.

Из пороховых погребов я пошёл на литейный двор, где Гаврила с учениками готовил пули и ядра. Старый кузнец, закопчённый, с обожжёнными руками, встретил меня у входа.

— Смотри, Павел Олегович, — сказал он, указывая на штабеля готовых пуль, сложенных в деревянные ящики. — Пять тысяч. Ещё столько же через неделю. Свинец свой, из предгорий, чистый, без примесей.

Я взял одну пулю, взвесил на ладони. Тяжёлая, круглая, с едва заметным швом от литейной формы. Такие пули наши стрелки укладывали в стволы, загоняли шомполом, били прицельно, на двести, на триста шагов. Не скорострельно, но метко.

— Ядра? — спросил я.

— Сто двадцать. Шестифунтовые. Ещё пятьдесят — двенадцатифунтовые. Для осадных пушек у нас нет, так что эти — для береговых батарей и для стен.

Я осмотрел ядра. Чугунные, гладкие, отлитые в наших формах. Каждое весило, сколько надо, без трещин и раковин. Гаврила работал на совесть.

— Сколько можно отлить за месяц?

— Если не спать, если гнать в три смены — ещё двести мелких и сотню крупных. Но угля надо. Много угля.

— Уголь будет, — сказал я. — Работай.

Из литейного двора я направился к складам с продовольствием. Они были разбросаны по всему городу — в подвалах, в бывших лавках, в приспособленных для этого амбарах. Запасы проверял Марков, но я хотел убедиться сам.

В главном амбаре, у восточных ворот, хранилась мука. Мешки, уложенные штабелями, поднимались до самого потолка. Я приказал открыть один, запустил руку в муку — сухая, чистая, без жучков. Хорошо. Рядом стояли бочки с солониной, с вяленой рыбой, с квашеной капустой, привезённой из России ещё год назад. Запасы были, но если ввести жёсткие нормы, если кормить всех, включая женщин и детей, не сокращая порции, их хватит только на два с половиной месяца. Я велел кладовщикам пересчитать всё заново, составить точную опись и доложить мне к вечеру.