— А если он не отступит?

Я поднял руку, останавливая спор.

— Мы готовимся к худшему. Обручев, сколько времени нужно, чтобы достроить третий пароход?

— Два месяца, — инженер зашелестел бумагами. — Если работать круглосуточно, без выходных.

— Работайте круглосуточно. Луков, сколько у нас пороха?

— На три месяца интенсивной стрельбы. Если бить прицельно — на полгода.

— Увеличить производство. Снять людей с верфи, с лесопилок. Всё, что может стрелять, — готовить к обороне. Рогов, блокпосты на восточном направлении. Усилить гарнизоны, проверить пути сообщения. Токеах, твои разведчики уходят в горы. Мне нужно знать, где американцы, сколько их, что они делают. Каждый день.

— Уйдут сегодня, — кивнул индеец.

— Ван Линь, у вас есть корабли, готовые к дальнему плаванию?

— Есть. Две джонки. Быстрые.

— Отлично. Вы отправляетесь в Китай. Нужно договориться о поставках оружия. Любого, что смогут продать. Ружья, порох, ядра. Всё, что у них есть. Можно даже самые старые, можно японские, если у них чудом такие имеются.

— А деньги? — спросил купец.

— Золото возьмёте из казны. Сколько нужно, не жалеть средств. Если выживем, то в тысячу раз больше добудем, а если нет, то хреново нам будет, товарищи. Уж извините меня за мой французский. — Я выдохнул, утирая лицо ладонью. — Отец Пётр, завтра же отправляете гонцов в Петербург. Двух, разными дорогами. Письмо императору. Пусть знает.

— Господь сохранит нас, — священник перекрестился.

Совет закончился, но я задержал Виссенто.

— Тебе особое задание. Поедешь в Мехико. Нужно, чтобы мексиканцы знали: американцы пришли в Калифорнию. Если они хотят сохранить свои земли — пусть думают, на чьей они стороне.

— А если они решат, что мы слабы? Что нас можно добить?

— Тогда скажешь им, что золото, которое мы платили, останется у нас. И что следующая цель американцев — они сами. Санта-Анна не дурак, он поймёт.

Виссенто кивнул, вышел. Я остался один, глядя на карту, и думал о том, что времени нет. Совсем нет.

Два гонца ушли на рассвете. Один — старым трактом на север, к Аляске. Второй — на шхуне в Одессу, оттуда через Европу в Петербург. Я стоял на пирсе, смотрел, как их суда тают в утренней дымке, и чувствовал, как что-то внутри обрывается. Если они успеют, если император пришлёт флот, если мы продержимся — будет шанс. Если нет…

Дни пошли в лихорадочной работе. Верфь гудела круглосуточно — Обручев гнал третий пароход, понимая, что каждая неделя может стать решающей. Кузницы Гаврилы дымили без остановки, отливая ядра, пули, стволы для новых ружей. Марков проверял запасы лекарств, готовил лазареты. Рогов муштровал ополчение — теперь каждый, кто мог держать оружие, становился в строй.

Токеах увёл разведчиков в горы. Они уходили на неделю, возвращались, отдыхали день и снова уходили. Приносили вести — американцы не спят. В «Либертивилле» строят укрепления, подтягивают людей из-за хребта. Их уже не тысяча — больше. Мужчин с оружием — не четыреста, уже пятьсот. И с каждым днём их становилось всё больше.

Финн, оправившийся после своего долгого рейда, теперь сам уходил на восток, возвращался с новыми картами, новыми отметками. Он был молчалив, зол, и я видел в его глазах то, что не видел никогда — страх. Не за себя — за всех нас.

— Они готовятся, — сказал он однажды, разворачивая очередную карту. — У них есть пушки. Небольшие, полевые. Но есть.

— Откуда?

— Из Сент-Луиса или Денвера — точной информацией я не располагаю. Везли через горы, по частям. Собирали на месте. Им помогает кто-то, кто знает наши дороги. Кто-то, кто знает, где наши посты, где патрули.

Я посмотрел на карту. На ней, рядом с отметками американских поселений, были другие отметки — наши блокпосты, наши дороги, наши слабые места. Всё это было нанесено чужим, но знающим рукой.

— Ты уверен?

— Уверен. Я видел карты у их офицеров. Они точнее, чем у нас. Гораздо точнее.

Я молчал, переваривая услышанное. Кто-то внутри колонии работал на врага. Кто-то, кто знал наши укрепления, наши патрули, наши слабые места. Кто-то, кто передавал американцам карты, которые мы составляли годами.

— Найди, — сказал я. — Кто бы это ни был — найди.

Финн кивнул и вышел.

Ночь выдалась тёмной, безлунной. Я сидел в кабинете, перебирая донесения, когда в дверь постучали. Три коротких удара — условный сигнал Финна. Я открыл.

Ирландец стоял на пороге, тяжело дыша. В руках он держал свёрток, перевязанный бечёвкой. Одежда его была разорвана, лицо расцарапано, но глаза горели.

— Нашёл.

Он шагнул внутрь, положил свёрток на стол, развязал. Внутри оказались карты. Наши карты, снятые с блокпостов. И письма — несколько листов, исписанных мелким, аккуратным почерком.

— Лазутчик, — сказал Финн, и голос его был глухим. — Перехватили у восточных холмов. Пытался уйти к американцам. Токеах с людьми настиг.

— Живой?

— Был. — Финн помолчал. — Заговорил быстро. Сказал, что работает на полковника Джексона, того самого, из «Либертивилла». Платили золотом. Много. Но кто ему передавал карты — не знает. Связной приходил из города. Встречались в дубовой роще, за индейским кладбищем.

— Кто связной?

— Не знает. Лица не видел. Передавали через третьи руки. Но карты… — Финн развернул одну из них. — Карты снимали с наших блокпостов. Их кто-то рисовал на месте. Кто-то, кто знает наши пароли, наши маршруты, наши слабые места.

Я смотрел на карты, на пометки, сделанные чужой, но уверенной рукой. Слабые места наших укреплений были обведены кружками. Патрульные маршруты отмечены пунктиром. Смены караулов — датами и временем. Кто-то очень хорошо знал, что происходит в городе. Кто-то, кому мы доверяли.

— Лазутчик?

— Мёртв. Токеах… он не хотел, чтобы его допрашивали в городе. Боялся, что у него есть сообщники.

Я кивнул. Индеец был прав. Если предатель среди нас, любой шум мог его спугнуть.

— Никому, — сказал я. — Ни слова. Ни Лукову, ни Рогову, никому. Только мы с тобой и Токеах.

— Понял.

— Найдёшь связного. Любой ценой.

Финн кивнул и вышел так же бесшумно, как появился. Я остался сидеть, глядя на карты, разложенные на столе. Наши карты. Наши укрепления. Наши слабые места.

В окно стучал ветер, где-то в порту скрипели снасти, в городе лаяли собаки. Обычная ночь. Но теперь в этой ночи жило знание — кто-то, кого мы знали, кому мы верили, кого мы считали своим, работал на врага. Продавал нас за золото. Продавал город, который мы строили годами. Продавал жизни людей, которые спали сейчас в своих домах, не зная, что их предали.

Я подошёл к окну. На востоке, за холмами, уже занималась заря. Бледная, тревожная. Девяносто дней. С каждым утром их становилось всё меньше. А теперь у нас был ещё и враг внутри.

Я не спал трое суток. Не потому, что не мог, — просто не позволял себе. Каждый раз, когда я закрывал глаза, передо мной вставали карты, испещрённые чужими пометками, и лицо Стоуна с перерезанным горлом. Предатель был где-то здесь, среди нас. И я не знал, кому можно верить. Слишком много людей, которые когда-то считались безотказно верными, а теперь… А теперь могли стать серьёзной проблемой, которой раньше не было. Хотя, может быть, и была, но я не замечал. Или старался не замечать? Непозволительная ошибка для человека, который взял на себя задачу управлять таким множеством людей.

Расследование я начал в одиночку. Финн и Токеах знали, но держали язык за зубами. Лукову я не сказал — слишком близок, слишком стар, слишком много знает. Да и военным он был, совершенно при этом профессиональным, что накладывало серьёзный отпечаток на всю его оставшуюся жизнь. Если предатель среди старых соратников, Луков станет первой мишенью. Или уже стал?

Первым под подозрение попали мормоны. Пусть американская нация не успела сложиться, но к ней они были ближе всех остальных. Да и прибыли пару лет назад, успели освоиться, собрать нужную информацию, которую могли передать в Вашингтон. Да и мормоны ли они? В обрядах конфессий я разбирался не слишком сильно, вместе с тем за ними и не следил. Бригам Янг со своей общиной жил обособленно, но имел свободный доступ в город. Их деревня стояла у восточных холмов — ближе всех к американским поселениям. Я послал Финна проверить, не было ли у них контактов с людьми полковника Джексона. Ирландец вернулся через два дня, злой и разочарованный.