— Чисты, — бросил он, бросая на стол мятую записку. — Я проверил всех. У них нет оружия, кроме охотничьих ружей. Живут замкнуто, в город ходят только за солью и гвоздями. Старейшина узнал о поселениях от своих же разведчиков и был готов уходить дальше, но Бригам запретил. Сказал, что земля дана им Богом, и они не отступят. В общем, лояльность у них полная, я бы на нашем месте радовался бы этому. Несколько десятков бойцов нам лишними точно не станут, а эти в полную силу драться будут, как не каждый захочет.

Я взял записку. Короткий отчёт, подписанный корявым почерком Финна. Мормоны отпадали. Но это не облегчало задачу — подозреваемых оставалось слишком много.

На пятый день ко мне пришёл Обручев. Инженер выглядел так, будто не спал не трое суток, а все десять. Лицо серое, глаза ввалились, руки дрожали.

— Павел Олегович, — сказал он, закрывая за собой дверь и понижая голос. — У меня проблема. Большая.

Я жестом указал на стул. Он сел, помолчал, собираясь с мыслями.

— На прошлой неделе я заметил, что кто-то роется в моих чертежах. Не пропало ничего, но папки переложены, некоторые листы не на своих местах. Я подумал — показалось. Вчера я оставил на столе свежие расчёты по паровым цилиндрам для третьего парохода. Утром они были на месте, но… — он запнулся, — я делаю пометки на полях карандашом. Угольным. Если стереть, остаётся след. Кто-то снял копию. На бумаге остались вдавленные линии — их можно было прочитать, приложив лист к окну.

— Кто имел доступ?

— Все. Я не запираю мастерскую. Мои люди приходят и уходят в любое время. Но я перебрал всех, с кем работаю. Братья Петровы — старые, проверенные, они же сами эти чертежи составляли. Гаврила — свой, он в железе, в чертежах не разбирается. А вот один из новых… — Обручев вытер пот со лба. — Месяц назад я взял в бригаду механика из переселенцев. Парень из Тулы, толковый, быстро схватывает. Зовут Егор Калитин. Он интересовался чертежами больше других. Спрашивал про допуски, про температуру плавления, про то, как мы добились герметичности цилиндров. Я думал — любознательность. А теперь…

— Где он сейчас?

— На верфи, среди тех, кого там с производства не сняли, чтобы уж совсем их тонус не сбивать.

— Не спугни. Я разберусь.

Обручев ушёл, оставив меня с новой заботой. Механик из Тулы. Переселенец. Чужой среди своих. Но мог ли он быть тем самым связным, который передавал карты? Или он просто любопытный парень, который хотел выучиться ремеслу?

На седьмой день меня нашёл Марков. Врач был бледнее обычного, и это пугало больше всего — Марков видел смерть каждый день, и его трудно было вывести из равновесия.

— Павел Олегович, — сказал он, входя в кабинет и плотно закрывая дверь. — У нас отравление. На окраине, у восточных ворот, есть колодец. Им пользуются редко — там вода жёсткая, но индейцы Токеаха иногда берут для своих обрядов. Вчера вечером у них заболели двое. Сегодня утром ещё трое. Я взял пробу воды.

Он вытащил из кармана стеклянную пробирку, запечатанную сургучом. На дне её был мутный осадок.

— Мышьяк, — сказал Марков. — Тот, кто его сыпал, не знал, что в этой воде много железа. Оно связано с мышьяком, и яд не растворился полностью. Если бы колодец был чище — мы бы нашли трупы через день. Может, и не поняли бы, от чего умерли.

— Сколько?

— Осадок на дне — граммов пять. Этого хватило бы, чтобы отравить весь город, если бы яд попал в главный водозабор. Но он сыпал наобум, не зная наших систем. Или знал, но выбрал этот колодец, чтобы проверить.

Я смотрел на пробирку, и холодная ярость поднималась из груди, перехватывая дыхание. Они уже пробовали. Пять граммов мышьяка, брошенные в колодец, который никто не охранял, где вода бралась редко. Проверка. Или предупреждение.

— Кто знает о воде?

— Я, вы, Токеах. Его люди замкнули колодец, говорят, что он испортился. Больше никто.

— Хорошо. Никому. Ни слова.

Марков кивнул и вышел. Я остался сидеть, глядя на пробирку, и в голове крутились цифры. Пять граммов мышьяка. Он не пытался отравить всех — он проверял, как быстро мы среагируем. Или просто хотел посеять панику. Или… или это была ловушка, чтобы отвлечь внимание от чего-то другого.

К концу второй недели я потерял счёт подозреваемым. Новые переселенцы — три сотни человек, прибывших за последний год. Старые соратники — я ловил себя на том, что изучаю лица Лукова, Рогова, Обручева, ища признаки лжи. Даже Токеах, несмотря на его помощь, не выходил из головы — индейцы были обижены, что их оттеснили от власти, что их земли отдавали мормонам и американцам. Но Токеах принёс ожерелье для Александра. Предатель не стал бы рисковать, приближаясь к моему сыну. Или стал бы?

Финн, вернувшийся из очередного рейда, застал меня за этим занятием — я сидел, уставившись в карту, и перебирал в голове имена.

— Вы так и не спите, — сказал он, опускаясь на стул.

— Не могу.

— Я нашёл след. Небольшой, но есть. В кабаке у Чжана, в ту ночь, когда убили Стоуна, был человек. Китаец говорит, что он заходил дважды: первый раз вечером, выпил, вышел. Второй — через час, уже после полуночи. Взял бутылку, но не пил, вышел с ней. Чжан запомнил, потому что бутылка была дорогая, а человек не стал её открывать.

— Кто?

— Чжан не знает. Лица не запомнил. Но этот человек говорил с акцентом. Не русским, не английским. Скорее, с южным, мексиканским.

Я поднял голову. Мексиканский акцент. Виссенто и его люди, дон Мигель — все они говорили по-испански, но русский у них был с акцентом. Если связной был из мексиканцев…

— Виссенто?

— Не знаю. Но Чжан сказал, что этот человек был высоким, широкоплечим. Виссенто ниже ростом и худ. Дон Мигель и вовсе невысок.

— Кто тогда? — спросил я. — Может, кто-то из новых. Я проверяю.

Финн ушёл, а я остался сидеть, чувствуя, как время утекает сквозь пальцы. Девяносто дней. Уже прошло пятнадцать. Мы не знали, кто предатель, не знали, где враг, не знали, когда ударит.

На восемнадцатый день я принял решение. Мы не найдём предателя, если будем ждать. Нужно выманить его. Устроить ловушку, от которой он не сможет отказаться. Я вызвал Финна и Токеаха. Индеец пришёл затемно, бесшумный, как тень, и сел в углу, не проронив ни слова. Финн курил, пуская дым в потолок, и смотрел на меня выжидающе.

— У нас есть предатель, — сказал я. — Мы знаем, что он передаёт карты, что он был на складе в ночь убийства, что он, возможно, отравил колодец. Мы не знаем, кто он. Но мы знаем, что ему нужно.

— Что? — спросил Финн.

— План укреплений. Полный. С маршрутами патрулей, сменами караулов, местами хранения пороха. И чертежи пароходов. Всё, что у нас есть.

Токеах поднял голову. В его глазах мелькнуло понимание.

— Ты хочешь отдать ему это.

— Я хочу, чтобы он думал, что это у него. Завтра я объявлю, что по утрам, после смены караула, в Ратуше хранятся незапертые сейфы. Что я задерживаюсь на батареях до полудня. Что в моём кабинете есть стол, где я оставляю бумаги. Если предатель захочет взять самое ценное — у него будет шанс.

— А если он не клюнет?

— Клюнет. Ему нужны эти бумаги. Ему платят за них. Он уже рисковал, когда шёл на склад. Рискнёт ещё раз.

Финн кивнул. Токеах молчал, но я видел, что он согласен.

На следующее утро я сделал вид, что спешу на батареи. Оставил дверь в кабинет открытой, сейф — незапертым, на столе разложил карты и чертежи. Финн засел в соседней комнате, Токеах с людьми — на крыше. Лукову я сказал, что буду проверять посты, и он ушёл, ничего не заподозрив.

День тянулся медленно. Я сидел на батареях, делая вид, что проверяю орудия, и ждал. Каждые полчаса ко мне прибегал Финн с докладом — пусто. Никто не заходил в Ратушу. Люди шли по своим делам, лавки работали, в порту грузили корабли. Обычный день.

К вечеру я вернулся в кабинет. Ничего не тронуто. Карты лежали так, как я их оставил. Сейф был открыт, но никто не заглядывал внутрь.

— Не клюнул, — сказал Финн, появляясь в дверях.