— А если не успеем? — спросил кто-то из ополченцев.

Я посмотрел на него. Молодой парень, с перевязанной головой, с испуганными глазами.

— Тогда мы умрём, — ответил я. — Но умрём так, чтобы они запомнили. Чтобы каждый, кто придёт после них, знал: эта земля не отдаётся просто так.

Тишина повисла над площадкой. Я ждал. Секунды тянулись, и я чувствовал, как тяжелеет воздух, как сгущается напряжение.

Первым шагнул Луков. Он вынул саблю, блеснувшую в лучах полуденного солнца, и поднял её над головой.

— С нами Бог! — крикнул он, и голос его, несмотря на рану, на усталость, на кровь, пропитавшую мундир, прозвучал так, что я услышал его, наверное, даже в городе.

Казаки подхватили крик, индейцы завыли, ополченцы забили прикладами о землю, и этот гул, этот рёв, поднявшийся над скалами, казалось, разбудил сами горы.

— Вперёд! — заорал я, и мы бросились вниз, к реке, к колонне, к врагу.

Бой закипел у переправы.

Американцы, застигнутые врасплох, пытались развернуться, но мы ударили раньше, чем они успели построиться. Казаки врезались в их строй с фронта, ополченцы — с флангов, индейцы Токеаха, обойдя позиции, засели на скалах и открыли огонь сверху.

Я рубился в первых рядах, и каждое движение давалось тяжелее предыдущего. Руки дрожали, в глазах темнело, но я бил, бил, бил, не давая себе остановиться, не давая себе думать. Рядом бился Луков — левой рукой, правую он прижимал к груди, и лицо его было белым, как полотно, но он не отступал.

Мы теснили их к реке, к камням, к обрыву, и они пятились, огрызаясь, теряя людей, теряя надежду. Я видел, как падают их офицеры, как бегут солдаты, как бросают пушки, и думал: ещё немного, ещё чуть-чуть, и мы победим.

В этот момент я услышал выстрел. Он был коротким, резким, и я не придал ему значения — вокруг стреляли все. Но потом я увидел, как Луков, шедший впереди, вдруг остановился, как рука его, прижатая к груди, упала, и он, медленно, словно нехотя, осел на землю.

— Луков! — заорал я, бросаясь к нему.

Он лежал на спине, глядя в небо мутными глазами, и из раны, из той самой раны, что он называл царапиной, хлестала кровь. Не из плеча — из груди. Пуля вошла под сердце, пробив рёбра, и я понял: это конец.

— Держись! — крикнул я, прижимая руку к ране, пытаясь остановить кровь. — Держись, Андрей Андреич!

Он посмотрел на меня, и в глазах его, мутных, затянутых смертной пеленой, мелькнуло что-то похожее на улыбку.

— Командуй… — прошептал он. — Сам… командуй…

Рука его упала, глаза закрылись, и я, не веря, не понимая, всё ещё прижимал рану, всё ещё ждал, что он откроет глаза, что скажет что-то, что прикажет, как всегда, и всё будет как прежде. Но он молчал.

— Уходим! — заорал кто-то рядом. — Павел Олегович, уходим!

Я поднял голову. Бой ещё шёл, но американцы, оправившись от первого удара, перестраивались, подтягивали резервы, и наши, теснимые, начинали отступать. Надо было уходить. Надо было спасать людей. Я взял Лукова на руки и пошёл к своим. Пули свистели над головой, выбивая искры из камней, но мне приходилось идти.

К вечеру мы отошли к третьему посту. Раненых перевязали, убитых похоронили. Я сидел у стены, глядя на запад, туда, где за гребнем лежал город, и думал о Лукове. О том, как он пришёл ко мне в первый день, как стоял на стене, глядя на уходящие английские корабли, как учил меня воевать, как верил в меня, когда я сам не верил. И о том, что теперь его нет.

Токеах подошёл, сел рядом.

— Они ушли, — сказал он. — За реку, к перевалу. Не сегодня — завтра вернутся.

— Знаю.

— Что будем делать?

Я посмотрел на восток. Там, в темноте, за гребнем, стояли американцы. Много американцев. С пушками, с обозом, с людьми, которые шли за нашей землёй, за нашим золотом, за нашим городом.

— Будем воевать, — сказал я.

На рассвете мы пошли в контратаку.

Я вёл людей сам — без Лукова, без его совета, без его поддержки. Я шёл впереди, и каждый шаг давался тяжелее предыдущего, но я шёл, потому что не мог остановиться. Не мог позволить себе слабость. Не мог предать тех, кто верил в меня.

Американцы ждали нас у перевала. Они успели окопаться, развернуть пушки, и когда мы вышли на открытое место, встретили залпом. Я слышал, как падают люди за спиной, как кричат раненые, как кто-то зовёт на помощь, но не оборачивался. Только бежал вперёд, и сердце колотилось где-то в горле, и руки, сжимавшие саблю, дрожали.

Мы врезались в их строй, когда солнце поднялось над гребнем. Я увидел лица — бледные, испуганные, и понял: они не ждали нас. Они думали, что мы отступим, что мы сдадимся, что мы бросим всё и уйдём. Они не знали нас.

Бой был жестоким. Мы рубились на узком гребне, где негде было развернуться, негде спрятаться, и каждый шаг давался ценой крови. Казаки гибли, индейцы падали, ополченцы отступали, но я шёл вперёд, и за мной шли те, кто ещё мог держать оружие.

В какой-то момент я прорвался к их командиру. Он стоял за пушкой, высокий, широкоплечий, в гражданском сюртуке, и лицо его было спокойным, почти равнодушным. Увидев меня, он выхватил револьвер и выстрелил.

Пуля просвистела над ухом. Я шагнул вперёд, поднимая саблю, но он, не дожидаясь удара, развернулся и побежал. Я бросился за ним, но в этот момент рядом разорвался снаряд, и меня отбросило в сторону. Когда я поднялся, его уже не было. Только дым, только кровь, только тела убитых.

— Отходят! — заорал кто-то рядом. — Американцы отходят!

Колонна втянулась в городские ворота на исходе вторых суток после боя. Я шёл в голове отряда, и каждый шаг давался тяжелее предыдущего. Раненые, которых мы несли на самодельных носилках, стонали, здоровые молчали, и эта тишина, нарушаемая только хрустом гравия под ногами да редкими криками чаек над портом, давила на плечи тяжелее, чем груз усталости.

Лукова мы несли на руках. Четверо казаков, сменяясь через каждые полчаса, бережно передавали друг другу его тело, закутанное в пробитый пулями плащ. Я шёл рядом и всё ждал, что он откроет глаза, кашлянет, выругается сквозь зубы своим обычным «твою ж дивизию». Но он молчал. Лицо его было белым, как мел, губы посинели, и грудь, казалось, не двигалась вовсе.

У ворот нас встречал Рогов. Полковник, оставленный за старшего в городе, выглядел так, будто не спал все эти дни: глаза ввалились, форма измята, на щеке свежая царапина — неизвестно откуда. Увидев носилки с Луковым, он побледнел.

— Андрей Андреич?

— Ранен, — ответил я, и голос мой прозвучал глухо. — В грудь. Пуля на вылет, но крови много. Марков всё время с ним, но…

Я не договорил. Рогов опустился на колено, приподнял край плаща, и лицо его стало серым.

— Жив?

— Не знаю.

Мы внесли Лукова в лазарет, который Марков развернул в здании школы — там было больше света и чище, чем в обычных казармах. Елена, узнав, что мы возвращаемся, освободила классы, и теперь в бывшей учебной комнате стояли в ряд койки с ранеными, пахло йодом, кровью и горелой тканью. Марков, перепачканный по локоть, метался между столами, где его помощники — две женщины-лекаря и трое учеников, которых он успел обучить основам хирургии, — орудовали ножами и щипцами.

Увидев носилки с Луковым, Марков бросил всё и подбежал.

— На стол! Живо!

Казаки опустили ношу на свободный стол в углу. Марков срезал пропитанную кровью рубаху, обнажив страшную рану — входное отверстие было маленьким, почти незаметным, но выходное, под левой лопаткой, зияло, и края его почернели.

— Пульс? — спросил я, хотя и так видел — лицо Лукова было восковым.

Марков прижал пальцы к шее, замер, и время потянулось медленно, как смола. Секунды складывались в минуты, и я уже начал думать, что сейчас он поднимет голову и покачает ею, скажет то, что говорят врачи, когда надежды нет.

Но он не покачал. Вместо этого он оторвал пальцы от шеи, быстро прошёлся по груди, нащупывая рёбра, и вдруг наклонился, прижавшись ухом ко рту Лукова. Я замер, не смея дышать.