Луков, подошедший следом, выругался сквозь зубы. Казаки крестились, индейцы замерли, глядя на убитых, и в их глазах я видел не страх — ярость.

— Обыскать всё! — приказал я. — Найти, куда ушли.

Люди рассыпались по скалам. Через несколько минут из-за башни донёсся крик:

— Сюда! Здесь!

Я подбежал. За скалой, в небольшом углублении, лежал ещё один человек. Он был жив — я видел, как вздымается грудь, как кровь пузырится на губах. Форма разорвана, лицо избито, на груди — глубокая рана, залитая запёкшейся кровью. Я опустился на колени, взял его за плечи.

— Кто? — спросил я. — Кто здесь был?

Он открыл глаза, мутные, невидящие, и я узнал его — десятник Круглов, тот самый, что когда-то спорил с мормонами. Губы его шевельнулись, но вместо слов из горла вырвался только хрип. Я наклонился ближе, почти касаясь ухом его рта.

— Много… — прошептал он. — Много их… С гор… и с леса… Американцы… и индейцы… много…

— Где они сейчас?

— Ушли… к перевалу… — Он закашлялся, и кровь брызнула изо рта, заливая мою руку. — Там… второй пост… мы не успели…

Глаза его закатились, голова упала набок. Я опустил тело на землю, выпрямился. Второй пост. Третий. Они шли к перевалу, чтобы отрезать нас от города, перекрыть пути сообщения, уничтожить блокпосты один за другим.

— Луков! — крикнул я. — Строить людей! Идём к перевалу.

— А эти? — он кивнул на убитых.

— Заберём потом. Сейчас живым наша помощь нужна больше, гораздо больше.

Мы двинулись дальше, и теперь уже не скрываясь, не таясь. Времени не было. Если они успеют взять перевал, если закрепятся там, нам придётся выбивать их с высот, теряя людей, теряя время, теряя шанс. Я гнал отряд вверх, и люди, несмотря на усталость, на каменистые тропы, на холод, пробиравший до костей, шли быстро, почти бегом.

Второй блокпост мы нашли через час. Он ещё держался.

Башня стояла на узком гребне, с обеих сторон обрываясь в пропасть. Вокруг неё, за камнями, за деревьями, засели стрелки, и воздух был наполнен свистом пуль, криками, звоном стали о камень. На стенах башни мелькали фигуры защитников — их было немного, человек двадцать, не больше, но они держались, отстреливаясь из ружей, сбрасывая вниз камни, не давая врагу подняться.

— С Богом! — заорал Луков, и мы бросились вперёд.

Я бежал, не чуя ног, и слышал за спиной топот казаков, свист стрел индейцев, крики ополченцев. Пули свистели над головой, выбивая искры из камней, срезая ветки сосен, но я бежал, и сердце колотилось где-то в горле, и мысли путались, и только одна оставалась ясной, острой, как лезвие: успеть. Успеть, пока они не взяли башню. Успеть, пока не перебили всех.

Мы врезались в их строй, когда солнце уже поднялось над гребнем. Я увидел лица — обветренные, жёсткие, с горящими глазами. Американцы. Много американцев. Они стреляли из-за камней, из-за деревьев, из-за тел убитых, и я не успевал считать, не успевал думать, только рубил, колол, стрелял, и кровь брызгала на лицо, и руки скользили на прикладе.

Рядом бился Луков — сабля мелькала в его руке, оставляя кровавые полосы, и он кричал что-то, но слов не было слышно за грохотом выстрелов, за звоном стали, за хрипами умирающих. Казаки рубились в конном строю, индейцы Токеаха били из луков, выбирая офицеров, ополченцы держали строй, отсекая врага от башни.

Через час всё было кончено. Я стоял посреди поля боя, тяжело дыша, и смотрел, как наши люди добивают раненых, как собирают трофейное оружие, как перевязывают своих. Луков, шатаясь, подошёл ко мне, и я увидел, что рукав его мундира пробит, а лицо залито кровью.

— Жив? — спросил я.

— Жив, — ответил он, вытирая лицо рукавом. — Царапина.

Я не поверил, но проверять не стал. Времени не было.

— Сколько их?

— Сто, может, сто пятьдесят. Не все — часть ушла к перевалу.

— К третьему посту?

— Да. Если они его возьмут…

Я посмотрел на восток. Там, за гребнем, поднимался дым — третий сигнальный костёр всё ещё горел, но огонь его слабел, и я понял: третий пост тоже в бою. И, возможно, уже пал.

— Идём, — сказал я.

Мы двинулись дальше, оставив за спиной дымящиеся развалины второго блокпоста, тела убитых, раненых, которых не могли взять с собой. Люди шли молча, и в этой тишине, нарушаемой только хрустом камней под ногами да тяжёлым дыханием, я слышал то, чего не слышал никогда: усталость. Не физическую — душевную. Мы потеряли два поста, потеряли людей, потеряли время. И я не знал, успеем ли к третьему.

Третий блокпост мы нашли через два часа. Он стоически оборонялся. Башня была сложена из огромных валунов, скреплённых глиной, и казалась несокрушимой. Но вокруг неё, на склонах, кипел бой. Американцы, а их было много, очень много, больше, чем у первых двух постов, лезли в атаку, зацепляясь за скалы, стреляя из-за камней, стараясь просто задавить плотностью огня. Защитники же, закрепившиеся в башне, отстреливались, обивались, но по частоте огня стало понятно, что они успели понести потери и, похоже, весьма при этом значительные.

Я развернул отряд и повёл их в обход. Слева от поста, за скалами, имелась узкая, каменистая обрывающаяся в пропасть тропа, о которой мы никогда не распространялись. Индейцы решили нас провести, и мы двинулись, цепляясь за выступы, скользя по мокрым камням, не смея при этом лишний раз даже вздохнуть.

Тропа вывела нас к верхней площадке, прямо над головами американцев. Они нас не ждали. Я взмахнул рукой, и прозвучал долгий залп из множества ружей. Все, кто только мог, выстрелили едва не одновременно, прямо в самую гущу, а ещё одна группа ударила в поддержку.

Бой был коротким и жестоким. Американцы, зажатые между башней и нашими штыками, пытались прорваться, но мы били наверняка, не давая опомниться, не давая перестроиться. Луков рубился в первых рядах, и я видел, как кровь сочится из его раненой руки, как он бледнеет, но не останавливается.

К полудню всё кончилось. Мы взяли пленных — человек двадцать, измождённых, перепуганных, готовых говорить. Остальные были убиты или разбежались по горам. Третий пост устоял.

Я стоял на стене башни, глядя на поле боя, и считал потери. Двадцать три человека убитыми, сорок семь ранеными. Почти треть отряда. У американцев было хуже — больше двухсот трупов, но они могли себе это позволить. У них были резервы, подкрепления, люди, которые шли из-за хребта, из долин, из поселений, построенных на нашей земле. У нас были только мы.

Луков поднялся ко мне, держась за стену, и я увидел, что рана его не царапина — пуля пробила плечо, раздробив кость, и кровь, которой пропитался рукав, уже начала темнеть.

— Спускайся вниз, — сказал я. — Марков перевяжет.

— Потом, — ответил он, и в голосе его было что-то, отчего сердце моё ёкнуло.

— Сейчас.

— Потом, — повторил он, и глаза его, устремлённые на восток, сузились.

Я проследил за его взглядом и увидел. Внизу, в долине, за рекой, двигалась колонна. Много людей. Много вооружённых людей. Они шли медленно, но уверенно, и над ними, на шесте, развевался флаг — звёздно-полосатый.

— Не успели, — сказал Луков, и голос его был глухим.

Я смотрел на колонну, и в голове крутились цифры. Пятьсот, может, шестьсот человек. С пушками, с обозом, с запасом пороха и пуль. Они шли к перевалу, чтобы закрепиться там, чтобы отрезать нас от города, чтобы начать осаду. И у нас не было сил их остановить.

— Что будем делать? — спросил Луков.

Я не ответил. Я смотрел на колонну, на флаг, на людей, которые шли по нашей земле, и чувствовал, как внутри закипает холодная ярость. Они не оставили нам выбора.

— Будем драться, — сказал я.

Мы спустились вниз, к людям. Они сидели вокруг башни, перевязывали раны, чистили ружья, ели сухой паёк. Увидев меня, они поднялись, и в их глазах я читал вопрос. Что дальше? Отступать? Или стоять?

— Американцы идут к перевалу, — сказал я, и голос мой прозвучал глухо в наступившей тишине. — Пятьсот, может, шестьсот человек. С пушками. Если они возьмут перевал, мы не сможем их выбить. Я не собираюсь ждать, пока они подойдут полными силами. Потому мы ударим первыми. Прямо сейчас. Пока они не вышли на перевал, пока не развернули пушки, пока не окопались. Мы ударим с двух сторон — с фронта и с флангов. Токеах поведёт своих людей в обход, зайдёт с тыла. Мы — в лоб. Если успеем, если не дадим им опомниться — разобьём.