Я подошёл к генералу. Он сидел на земле, связанный, с разбитой губой, и смотрел на меня с ненавистью.

— Вы проиграли, — сказал я по-английски. — Ваша армия взята в плен. Ваш лагерь горит. Ваши знамёна будут брошены в костёр.

Он молчал. Только сплюнул кровь и отвернулся.

— Уведите, — приказал я.

Мы вернулись в город к вечеру. Пленных вели за конями, связанных в длинную вереницу. Две тысячи человек. Почти вся американская армия, которая пришла уничтожить нас, теперь шла пешком, опустив головы, под конвоем наших солдат. Генерал Конуэл, притороченный к седлу, как мешок с мукой, не поднимал глаз.

У ворот нас встречали криками. Люди высыпали на улицы, махали руками, плакали, смеялись. Женщины бросали цветы под ноги коней, дети бежали рядом, хлопая в ладоши. Я ехал впереди, и голова кружилась от усталости и счастья.

Рогов, оставленный за старшего, встретил меня у Ратуши.

— Лагерь взят, — доложил он. — Пушки, обозы, знамёна — всё наше. Пленных — тысяча девятьсот сорок три человека. Потери наши — тридцать семь убитых, шестьдесят два раненых.

— А американцы?

— Больше тысячи убитых. Остальные разбежались.

Я кивнул. Сто человек из четырёхсот. Много. Но мы сделали это. Мы разбили их.

К вечеру, когда стемнело, я приказал разжечь костёр перед восточными воротами. Огромный костёр, в котором должны были сгореть знамёна американской армии. Люди собрались на площади — все, кто был в городе, все, кто выжил, все, кто верил в победу.

Я стоял у костра, держа в руках звёздно-полосатое знамя, снятое со штаба генерала. Толпа затихла, глядя на меня.

— Жители Русской Гавани! — крикнул я, и голос мой прозвучал глухо в морозном воздухе. — Сегодня мы кончили войну. Американцы, пришедшие уничтожить нас, разбиты. Их армия взята в плен. Их генерал в наших руках. Их знамёна будут гореть в этом костре, как горит наша вера, наша надежда, наша любовь к этой земле.

Я бросил знамя в огонь. Оно вспыхнуло, осветив площадь багровым светом. Толпа заревела, закричала, заплакала. Люди обнимались, целовались, танцевали вокруг костра. Казаки палили из ружей в воздух, индейцы били в бубны, солдаты пели песни, которые пели ещё их деды.

Я стоял у костра, глядя на огонь, и чувствовал, как напряжение, копившееся месяцами, отпускает. Не всё, но большая часть.

Елена подошла, взяла меня за руку.

— Это конец? — спросила она.

— Это конец, — ответил я. — Мы победили.

Она прижалась ко мне, и я обнял её, чувствуя, как дрожит её тело. Рядом стоял Александр, держась за материнскую юбку, и смотрел на огонь большими, удивлёнными глазами.

Праздник продолжался далеко за полночь. Люди плясали, пели, пили вино, найденное в американских обозах. Кто-то уже спал прямо на земле, укутавшись в шинели. Кто-то молился в соборе, благодаря Бога за спасение. Я ходил между ними, говорил с каждым, кого встречал, и чувствовал, как сердце наполняется теплом.

Луков, опираясь на костыль, подошёл ко мне.

— Хороший день, — сказал он.

— Хороший, — ответил я.

— А что с генералом? — спросил он. — Где он?

— В подвале Ратуши. Под усиленной охраной. Завтра допросим.

Луков кивнул и, прихрамывая, пошёл к костру, где уже наливала вино в кружки молодая казачка.

Я остался стоять, глядя на огонь, на людей, на город, который мы спасли. И думал о том, что война кончена. Что завтра мы начнём новую жизнь. Что будем строить, пахать, растить детей. Что больше никогда не услышим свиста пуль над головой.

В этот момент я увидел Финна. Он бежал ко мне, расталкивая толпу, и лицо его было белым, как мел.

— Павел! — крикнул он, задыхаясь. — Генерал! Он сбежал!

Я замер.

— Как? — спросил я, и голос мой был чужим.

— Часовые… — Финн запнулся, пытаясь отдышаться. — Часовые мертвы. Кто-то помог ему бежать. Перерезал горло обоим. Подкоп? Не знаю. Но его нет.

Я смотрел на него, и слова его падали в тишину, как камни в стоячую воду. Генерал сбежал. Тот, кто командовал армией, пришедшей уничтожить нас, ушёл. И за ним — две тысячи пленных, которые ждали решения своей участи. И неизвестность, что он сделает дальше.

— Ищите, — сказал я, и голос мой был глухим. — Обыщите каждый дом, каждый подвал, каждый сарай. Он не мог уйти далеко.

Люди, услышав крики, бросились выполнять приказы. Кто-то хватал факелы, кто-то седлал коней, кто-то бежал к воротам, чтобы перекрыть выезды. Праздник кончился. Началась новая охота.

Я стоял у догорающего костра, глядя на восток, где за холмами уже занималась заря, и чувствовал, как внутри нарастает холодная, тягучая тревога. Генерал сбежал. И теперь всё, что мы сделали, все жертвы, все победы, могли оказаться напрасными.

— Павел, — сказал Финн, подходя. — Мы найдём его.

— Найдём, — ответил я. — Но что, если он уйдёт к своим? Что, если приведёт новую армию?

— Не приведёт. У него нет людей, нет денег, нет припасов. Он бежал один, без оружия, без документов. Его не примут.

— Примут, — сказал я. — Он генерал. Он знает наши позиции, наши слабые места, наши планы. Если он вернётся в Вашингтон, они пошлют новую армию. И тогда мы не выстоим.

Финн замолчал. Я смотрел на восток, где небо светлело, разливаясь багровым заревом, и думал о том, что война не кончена. Что генерал, которого мы поймали, ушёл. И что теперь нам придётся начинать всё сначала.

Внизу, в городе, уже зажглись факелы. Люди обыскивали дома, подвалы, чердаки. Кто-то кричал, кто-то плакал, кто-то молился. Я стоял у костра, глядя на огонь, и чувствовал, как усталость, только что отпустившая, снова наваливается на плечи.

Ночь стояла над городом, тяжёлая, встревоженная. Костёр перед воротами догорал, угли тлели багровым, и в этом свете тени людей, обыскивавших улицы, казались длинными, рваными, как крылья летучих мышей. Я ждал, стиснув зубы, и каждая минута без вестей отдавалась в груди глухим, тяжёлым стуком.

Финн прибежал через час. Он бежал, не чуя ног, и лицо его в свете факелов было белым, как мел.

— Нашли! — крикнул он, задыхаясь. — За южными воротами, у старой мельницы. Следы лошади. Одна. Свежие.

Я сорвался с места, не дожидаясь остальных. За мной — десяток казаков, которых Луков успел поднять по тревоге. Мы бежали к южным воротам, и ветер свистел в ушах, и сердце колотилось где-то в горле.

У мельницы, пригнувшись к земле, стоял Токеах. Индеец поднял голову, и в его глазах, даже в темноте, я увидел уверенность.

— Один всадник, — сказал он, указывая на отпечатки копыт в промёрзшей грязи. — Ушёл на восток, к предгорьям. Лошадь сильная, но наездник тяжёлый — след глубокий. Догнать можно, если выступить сейчас.

Я присел на корточки, рассматривая следы. Генерал бежал один. Без охраны, без припасов, без карты. Он надеялся, что мы не заметим, что будем праздновать, что дадим ему время уйти далеко. Он ошибался. Сомневаюсь, что этот генерал сможет сделать хоть что-то, чтобы ещё одна армия пришла на наши земли, скорее попадёт в петлю, но поймать его — дело чести.

— Это наш шанс, — сказал я, поднимаясь. — Не ждём, парни. Подать мне коня! Я лично эту гадину поймаю!

Я вскочил в седло, даже не взглянув на лошадь, — конь подо мной был свежим, из тех, что Рогов держал для экстренных случаев. Поводья в руки, ноги в стремена, и я уже летел к южным воротам, разбрызгивая жидкую грязь, смешанную с прелыми листьями. Позади остался догорающий костёр, запах пепла и дыма, крики, которые постепенно затихали, превращаясь в тревожный гул.

— Павел! — крикнул Финн, пытаясь ухватить меня за стремя. — Возьми людей! Одного не пущу!

— Некогда! — ответил я, даже не обернувшись. — Ждите здесь. Если не вернусь к утру — значит, не судьба.

Ворота распахнулись передо мной, и я вылетел в темноту, туда, где за холмами, за лесом, за замёрзшей рекой лежала дорога на восток. Ветер бил в лицо, сырой, холодный, пахнущий грибами и падалью. Где-то вдалеке ухнула сова, и этот звук показался мне дурным знаком.