— Кончилась, — ответил я. — Американцы больше не сунутся. У них нет сил, нет желания, нет генералов, которые бы повели их на нас.

— А если всё же сунутся? — спросил другой, постарше, с сединой в усах.

— Тогда мы их встретим, — сказал я. — Как встретили в прошлый раз. Только теперь у нас есть крепости, пушки, дороги. И пленные, которые работают на нас. Они подумают дважды, прежде чем начать новую войну.

Солдаты закивали, поднимая кружки.

— За мир! — сказал кто-то.

— За мир! — подхватили остальные.

Я пил вместе с ними, и вино, кислое, тёплое, пахнущее дымом, согревало изнутри. Сидя у костра, глядя на звёзды, которые зажигались одна за другой над гребнем гор, я думал о том, что победа над американцами была чудом. Мы выиграли не потому, что были сильнее — мы были слабее в разы. Мы выиграли потому, что верили, потому что не отступали, потому что удача повернулась к нам лицом в самый последний момент. Мормоны, отравившие еду, Токеах, приведший подкрепление, Финн, выведавший планы врага, Луков, поднявший людей в атаку, когда сил уже не было, — всё это сложилось в одну цепочку, которая привела к победе.

Но в другой раз чуда может не случиться.

Я смотрел на огонь, и в голове крутились мысли о переговорах, о Джексоне, который должен был приехать через три месяца, о пленных, которые работали на полях и стройках, о городе, который медленно, но верно становился столицей новой русской Калифорнии. Если договор будет подписан, если американцы признают нашу землю, мы получим пятьдесят лет мира. Пятьдесят лет, чтобы построить то, что не разрушат. Пятьдесят лет, чтобы вырастить детей, которые не будут знать войны. Пятьдесят лет, чтобы стать сильными настолько, что никто больше не посмеет на нас напасть.

А если договора не будет — если Джексон не приедет, если американцы решат, что потерянные битвы — это не повод для мира, — тогда нам придётся воевать снова. И следующая война будет ещё страшнее. Они приведут больше солдат, больше пушек, больше кораблей. Они не повторят ошибок. И тогда чудо может не повториться.

— Павел Олегович, — сказал Финн, садясь рядом. — О чём задумались?

— О мире, — ответил я. — О том, сколько мы сможем построить, если он наступит.

— А если не наступит?

— Тогда будем воевать. Но я надеюсь, что до этого не дойдёт.

Ирландец кивнул, закурил трубку, и мы долго сидели молча, глядя на огонь.

Солдаты вокруг нас тоже молчали, но молчание было не тяжёлым, а каким-то уютным, домашним. Кто-то уже спал, укрывшись шинелью, кто-то чистил ружьё, кто-то просто смотрел в небо, где разгорались звёзды. И в этом спокойствии, в этой тишине, нарушаемой только потрескиванием дров да редкими криками ночных птиц, я вдруг остро почувствовал, как сильно устал. Не физически — душевно. Годы войны, годы строительства, годы потерь — всё это легло на плечи тяжёлым грузом, и сейчас, здесь, на горном посту, среди простых солдат, я позволил себе на минуту забыть о том, что я правитель, и просто побыть человеком.

— А что, братцы, — сказал я, поднимая кружку, — выпьем за то, чтобы наши дети никогда не видели войны.

— За детей! — ответили солдаты.

Мы выпили, и кто-то затянул песню — старую, солдатскую, о том, как казаки возвращаются домой, о том, как ждут их жёны у ворот, о том, как слёзы счастья смешиваются с кровью незаживших ран. Голоса были нестройными, но чистыми, и ветер, подхватив песню, унёс её в горы, к перевалам, где когда-то шли бои, где теперь стояли наши крепости, глядя на восток чёрными жерлами пушек.

Костёр догорал, угли тлели багровым, и я, уставший, но спокойный, откинулся на седло, подложенное вместо подушки, и закрыл глаза.

Снилось мне море — синее, бескрайнее, и корабли с русскими флагами, идущие на запад, к новым землям. И люди на берегу — счастливые, свободные, без страха в глазах. Я шёл к ним, но не мог дойти, и всё время, пока я шёл, кто-то звал меня по имени, и голос этот был знакомым, родным.

Я проснулся от того, что Финн тряс меня за плечо.

— Павел, пора. Рассвет.

Я открыл глаза. Небо на востоке серело, обещая новый день. Солдаты уже собирались, седлали коней, гасили костёр. Пора было возвращаться в город — дел невпроворот.

— Едем, — сказал я, поднимаясь.

Мы спустились с поста, когда солнце только тронуло гребень гор. Дорога вниз была легче, и лошади шли бодрее, чувствуя близкий отдых. Я ехал впереди, и мысли мои были заняты предстоящими переговорами, пленными, полями, кораблями — всем тем, что нужно было сделать до приезда Джексона.

Временами, когда напряжение отпускало, я ловил себя на мысли: а что дальше? Когда всё это кончится — когда Джексон подпишет договор, когда пленные вернутся домой, когда последний американский солдат покинет наши земли, — что я буду делать?

Мне уже не двадцать. Те годы, когда я мог сутками не спать, гонять отряд по горам, лично водить солдат в штыковые, — они ушли. Спина болит по утрам, раны ноют к перемене погоды, и всё чаще я ловлю себя на том, что хочу просто сидеть на веранде, смотреть на море и никуда не спешить.

Можно было бы уйти. Построить дом в предгорьях, где тихо и нет этой вечной суеты. Развести виноград — климат здесь подходящий, — гнать своё вино, торговать им с китайцами и мексиканцами. Елена, наверное, была бы рада — она давно говорит, что мы достаточно воевали, пора пожить для себя. Александр подрастает, скоро ему понадобится отец не как правитель, а как наставник.

Но нет.

Я знаю себя. Если сейчас уйти, если бросить всё на полпути, я никогда себе этого не прощу. Победа ещё не закреплена. Джексон может не приехать. Американцы могут найти новый предлог для войны. Наши враги за океаном не дремлют, и если мы покажем слабость, они вернутся. Сначала нужно окончательно, бесповоротно подтвердить победу. Добить последние сомнения. Сделать так, чтобы в Вашингтоне поняли: Русская Гавань — это всерьёз и надолго.

А потом — может быть. Тогда я позволю себе подумать об отдыхе. О том, чтобы просто жить.

Деревня, которую мы восстанавливали третью неделю, называлась Заозёрная. До войны здесь жило сорок семей, всё больше русские переселенцы, пришедшие с Поволжья, несколько индейских семей, принявших православие, и один старый мексиканец, который держал кузницу и считался лучшим в округе мастером по подковам. Американцы, когда прорывались к городу, сожгли Заозёрную дотла. Из сорока домов уцелело три — те, что стояли на отшибе, у самого леса. Остальные превратились в пепелища, над которыми ветер разносил запах горелого дерева и тлена.

Мы начали восстанавливать деревню с той же одержимостью, с какой строили Русскую Гавань пятнадцать лет назад, но теперь со значительно большими силами. Привлекли и пленных американцев из тех, кто не был склонен к побегам. Они работали с большим удовольствием, получив обещание как можно быстрее, в первых же порядках, вернуться обратно в США. Работали они споро, без лени, и к концу первого месяца стояло два десятка новых домов, воздвигнутых с самого нуля.

Я приезжал в Заозёрную каждые три дня, чтобы проверить, как идёт стройка, поговорить с людьми, помочь, если нужно. Не как правитель — как простой работник. Топор в руках я держал не хуже любого плотника, и мужики, сначала косившиеся на моё присутствие, быстро привыкли и перестали кланяться. Кто-то даже покрикивал на меня, когда я брался за дело не с того конца, и это было правильно. В стройке все равны. И бревно, которое нужно поднять на стену, не спрашивает, кто ты — правитель или последний батрак.

В тот день мы заканчивали пятый дом на южной окраине. Бревно, которое я закатывал на сруб, было сырым, тяжёлым, с обрубленными сучьями, цеплявшимися за рукавицы. Я упёрся плечом, поднажал, и оно, скрипнув, легло на место, в пазы, вырубленные с вечера. Рядом работали трое пленных, из дублинских ирландцев, которых Финн страстно хотел освободить уже сейчас, но я не торопился. Отпустишь одного — уйти захочет второй, а этого мне сейчас не было нужно.