— Идём, — сказал я. — Пора познакомиться с гостем.

Чарльз Харрисон ждал меня в малой гостиной Ратуши. Я вошёл не сразу, задержавшись на пороге на несколько секунд, чтобы рассмотреть его без суеты, пока он меня не заметил. Дипломат сидел у окна, положив руки на колени, и смотрел на площадь, где под вечерним ветром раскачивались фонари. Ему было около пятидесяти, с проседью на висках, гладко выбритый, уверенный и удивительно спокойный. Со стороны он казался удивительно спокойным, без лишней суеты, выбивая дробь по колену. Нервничал, понимал, что играет на чужом поле, а правила уж больно часто изменяют победители.

Шагнул внутрь, и Харрисон тут же поднялся, плавно и без лишней суеты, но достаточно быстро, чтобы показать уважение. Он не протянул руку первым, выжидая. Я сделал шаг к столу, сел напротив, жестом приглашая его тоже сесть.

— Господин Харрисон, — сказал я, глядя прямо в глаза. — Вы здесь, чтобы говорить о мире. Я готов слушать.

Он кивнул, достал из внутреннего кармана сложенный лист, положил на стол, но не развернул. Бумага была плотной, с золотым обрезом — официальный документ, но не ультиматум, как в прошлый раз. Другое время, другие обстоятельства.

— Президент Джексон, — начал Харрисон, и голос его был ровным, с лёгкой хрипотцой человека, привыкшего говорить много и убедительно, — выражает сожаление в связи с излишним кровопролитием, произошедшим в Калифорнии. Он уполномочил меня предложить перемирие на условиях, которые учитывают интересы обеих сторон.

— Сожалеет? — переспросил я, и в голосе моём прозвучал холод. — Вы прислали армию, чтобы уничтожить нас. Вы повесили моих крестьян. Вы сожгли деревни. И теперь вы говорите о сожалении?

Харрисон побледнел, но не отвёл взгляд. Я видел, как он перебирает в голове аргументы, как ищет слова, которые не прозвучат ни оправданием, ни вызовом. Он был умён. Он понимал, что любая фальшь здесь будет стоить ему не просто сделки.

— Я не буду оправдывать действия нашей армии, — сказал он наконец. — Война есть война. Но сейчас речь идёт о будущем. И я здесь, чтобы предложить вам это будущее.

Я молчал, давая ему говорить. Он ждал, что я отвечу, но я держал паузу — долгую, давящую. В комнате было тихо, только дрова потрескивали в камине да за окном кричали чайки, кружившие над портом. Харрисон выдержал эту паузу, но я заметил, как напряглись его плечи, как побелели костяшки пальцев, сжимавших край стула. Он боялся. Не меня — того, что стояло за мной: трёх тысяч пленных, разбитой армии, мёртвого генерала, чьё тело мы отправили в Вашингтон в бочке с солью. Он не знал, на что мы способны, и это знание висело между нами, как занесённый топор.

— Вы хотите перемирия, — сказал я, нарушая тишину. — Я согласен. Но на моих условиях.

Он выдохнул — едва слышно, но я уловил этот выдох. Облегчение, смешанное с напряжением.

— Каковы ваши условия? — спросил он, и голос его дрогнул на последнем слоге.

Я встал, подошёл к карте, висевшей на стене. Калифорния, наши поселения, горы, реки — всё это было нанесено линиями и точками, за которыми стояли годы труда, крови и смерти. Я обвёл рукой всю территорию, которую мы даже не контролировали до конца, но даже так это была большая часть территории калифорнийского штата из моего века.

— Вот это, — сказал я, не оборачиваясь. — Вся эта земля — русская. Отныне и навсегда. Ваше правительство должно признать суверенитет Российской империи над Калифорнией в границах, которые мы установим совместно. Это первое условие.

Харрисон молчал. Я обернулся и увидел, как он побледнел ещё больше. Он ожидал торговли, уступок, компромиссов — того, к чему привык в европейских кабинетах, где каждая пядь земли имела цену, а каждая подпись — свою стоимость. Но я не торговался. Не сейчас.

— Второе условие, — продолжал я, возвращаясь к столу. — Мирный договор между нашими странами сроком на пятьдесят лет. Никаких военных действий, никаких провокаций, никаких попыток изменить границы силой. Пятьдесят лет мира. Это даст нам время построить то, что мы хотим, и вам — привыкнуть к тому, что Калифорния больше не ваша.

Харрисон открыл было рот, но я поднял руку, останавливая его.

— Третье условие. Президент Джексон должен прибыть в Русскую Гавань лично. Для подписания договора. Я гарантирую его безопасность — слово русского правителя. Если он не приедет, договора не будет.

Дипломат замер. Я видел, как в его глазах мелькнуло удивление, смешанное с недоверием. Личная встреча? Президент Соединённых Штатов — в городе, который он пытался уничтожить, у человека, который убил его генерала? Это было не просто условие — это было унижение. Но я знал, что делаю. Джексон должен был увидеть нас своими глазами. Должен был понять, что мы не бандиты и не мятежники, а государство, с которым нужно считаться. И его личная подпись под договором станет гарантией того, что Америка не вернётся к этому вопросу через год или два.

— Это… это необычное требование, — сказал Харрисон, и голос его сел. — Президент — занятой человек. Организация такой поездки потребует времени. Много времени.

— Сколько? — спросил я.

— Четыре месяца. Как минимум. Может быть, пять.

Я кивнул, делая вид, что раздумываю. На самом деле я уже знал ответ — я дам ему эти четыре месяца. Мне нужно было время, чтобы укрепить город, достроить корабли, наладить снабжение. Четыре месяца — это срок, за который многое можно успеть.

— Хорошо, — сказал я. — Четыре месяца. Но помните: если через пять месяцев, даю вам месяц на задержку, президент не будет здесь, мои угрозы станут реальностью. Все офицеры, начиная с майора, будут казнены. Это не шантаж, господин Харрисон. Это справедливость. Они пришли убивать — они умрут. Если ваш президент не придёт, чтобы спасти их.

Харрисон побледнел ещё больше — до синевы, казалось, вот-вот рухнет в обморок. Он был дипломатом, он привык к словам, к бумагам, к интригам. Но не к этому. Не к холодной, спокойной угрозе смерти, произнесённой без тени сомнения или жестокости — просто как факт, как погода за окном.

— Я передам ваши условия, — сказал он, и я заметил, как дрожит его голос. — Но я не могу обещать, что президент согласится.

— Согласится, — ответил я. — Потому что альтернатива — война, которую вы проиграете. Вы уже проиграли одну. Следующая будет стоить вам в десять раз больше. Спросите у ваших генералов, хотят ли они ещё раз идти на русские штыки.

Он не ответил. Только смотрел на меня, и в его глазах я читал не страх уже — понимание. Он понял, что перед ним не просто удачливый авантюрист, который выиграл битву благодаря везению. Перед ним был человек, который просчитывал на десять ходов вперёд, который строил государство на руинах войны, который не собирался останавливаться на достигнутом.

— А пленные? — спросил он. — Три тысячи человек. Вы вернёте их?

— Не всех, — сказал я. — Но в знак доброй воли я отпущу часть. Простых солдат, тех, кто не командовал, не убивал мирных, не вешал моих крестьян. Тех, кто просто выполнял приказы. С ними вы поедете, чтобы доложить президенту, что мы держим слово.

Я хлопнул в ладоши, и дверь открылась. Финн вошёл, ведя за собой группу людей в серых куртках — человек двадцать, с бритыми головами, с номерами на груди. Они стояли, опустив глаза, не зная, что их ждёт.

— Эти люди, — сказал я, показывая на них, — ирландцы по происхождению. Большинство из них были призваны в армию против воли. Они не хотели воевать с нами. Они хотели жить, растить детей, работать на земле. Я отпускаю их. С ними — двое младших офицеров, которые не запятнали себя военными преступлениями. Это мой жест доброй воли. Остальные останутся здесь. Как гарантия того, что вы вернётесь.

Харрисон смотрел на пленных, и я видел, как в его глазах мелькнуло облегчение. Двадцать человек — капля в море, но он понимал, что это начало. Если он привезёт их в Вашингтон, если они расскажут, как с ними обращались, это будет лучшей пропагандой, чем любые газетные статьи.