— Пушки к бою! — крикнул я, и Рогов, стоявший на центральном бастионе, поднял руку.
Наши орудия, заряженные картечью, смотрели в долину. Двенадцать пушек на стенах, ещё шесть на батареях у ворот. У них было больше. Намного больше. Но у нас были стены, по самому последнему слову военной науки.
Первая волна накатила, когда солнце поднялось над холмами. Они шли быстро, перебежками, и я насчитал не меньше тысячи человек. Тысяча против шестисот человек армии и ещё двух сотен бойцов гарнизона. Глупость, да и только. По такому отношению пехоты, у них не было и шанса на прямой штурм, но что есть, то есть.
У них не было пушек — осадные орудия, которые они везли на быках, застряли где-то в предгорьях, и их офицеры, видимо, решили не ждать. Надеялись взять город с наскока, пока мы не опомнились после вчерашнего боя. Они просчитались.
— Первая линия — огонь! — скомандовал я, и пушки ударили.
Картечь выкосила первые ряды, смешала строй, разметала людей, как кегли. Я видел, как тела летят в воздух, как земля под ногами наступающих становится красной. Но они шли. Перешагивая через убитых, через раненых, они шли к стенам, и их было так много, что каждый залп казался каплей в море.
— Вторая линия — огонь! — снова залп, и снова десятки убитых.
Но они уже близко, уже в трёхстах шагах, в двухстах, в ста.
— Ружья к бою! — крикнул я, и солдаты, засевшие на стенах, вскинули ружья.
Залпы гремели один за другим. Наши стрелки били прицельно, выбирая офицеров, унтеров, знаменосцев. Я видел, как падают их командиры, как знамёна, взметнувшись в последний раз, валятся на землю. Но они шли. Их было слишком много.
В какой-то момент я заметил движение на левом фланге. Там, где стена была ниже, а ров мельче, американцы сосредоточили свои главные силы. Они тащили лестницы, перебрасывали их через ров, и первые всадники уже карабкались на стену.
— Токеах! — крикнул я, и индеец, стоявший на башне с длинноствольным штуцером, кивнул.
Он выстрелил раз, и офицер, руководивший штурмом на левом фланге, упал, сражённый пулей. Потом ещё раз — и знаменосец, поднимавший звёздно-полосатый флаг над рвом, рухнул на землю. Потом ещё, и ещё, и каждый его выстрел находил цель. Американцы, лишившись командиров, замешкались, и наши солдаты, воспользовавшись моментом, обрушили на них град пуль, камней, горячей смолы.
Но они лезли. Лестницы, снова лестницы, и первые фигуры уже показались на стене.
— К бою! — заорал я, выхватывая саблю.
Мы встретили их на гребне стены. Штыки против штыков, сабли против сабель, и в этой свалке, в этой мясорубке, не было места ни жалости, ни страху. Я рубился в первых рядах, и каждое движение давалось тяжелее предыдущего. Кровь заливала лицо, руки скользили на прикладе, но я бил, бил, бил, не давая себе остановиться. Рядом бился Луков, который, нарушив все приказы, встал в строй, и его старая солдатская закалка брала верх над ранами. Казаки, спешившись, рубились наравне с пехотой, и их шашки мелькали в воздухе, оставляя кровавые полосы.
В какой-то момент я увидел, как американский офицер, высокий, рыжий, с перебитой рукой, пробивается к флангу, где наши солдаты начинают отступать. Он кричал что-то, размахивал саблей, и его люди, воспользовавшись замешательством, лезли на стену. Я рванул туда, сбивая с ног одного, второго, третьего, и когда мы встретились с ним лицом к лицу.
— Стой! — крикнул я, но он не остановился. Его сабля взметнулась в воздухе, и я едва успел подставить клинок.
Сталь зазвенела, искры брызнули в стороны, и мы схватились, как два зверя, не помня себя, не видя ничего вокруг. Он был силён, молод, его удары сыпались градом, и я чувствовал, как слабеют руки, как кровь, сочащаяся из раны на плече, заливает рукоять. Но я держался. Я должен был держаться.
В этот момент рядом разорвалась граната, которую кто-то из наших сбросил со стены. Осколки взметнулись в воздух, и офицера отбросило в сторону. Он упал, но быстро вскочил, и я увидел, как он, шатаясь, отступает к лестнице, увлекая за собой остатки своего отряда.
— Пли! — заорал Рогов, и пушки, заряженные картечью, ударили по отступающим.
Американцы побежали. Сначала редкими группами, потом всей массой, оставляя на поле убитых, раненых, знамёна, лестницы. Мы не преследовали. У нас не было сил.
Я стоял на стене, тяжело дыша, и смотрел, как наши люди добивают раненых, как перевязывают своих. Рогов, израненный, с перевязанной головой, подошёл ко мне.
— Потери? — спросил я.
— Сто тридцать семь человек. Убитыми и ранеными.
Я закрыл глаза. Сто тридцать семь из шестисот.
— Американцы?
— Не меньше тысячи. Может, больше.
Я кивнул и повернулся к городу. Внизу, на площади, уже собирались женщины, дети, старики. Они ждали, смотрели на нас, и в их глазах я видел не страх — надежду.
— Держимся, — сказал я.
Но бой не кончился. Американцы, отступив за ров, перестроились и снова пошли в атаку. Теперь они шли не толпой, а рассыпным строем, используя каждую складку местности, каждое укрытие. У них были новые офицеры, новые знамёна, и они лезли на стены с упорством обречённых.
Мы били из пушек, били из ружей, и каждый залп стоил им десятков жизней, но они лезли. Лестницы, снова лестницы, и вот уже первые фигуры показались на гребне, и снова штыки, снова сабли, снова кровь.
Я не помню, сколько длился этот бой. Час, два, три. Время потеряло смысл, остались только крики, выстрелы, звон стали. Токеах, стоявший на башне, стрелял без остановки, и каждый его выстрел находил цель. Я видел, как падают их офицеры, как знамёна, поднятые над рвом, валятся на землю, но они шли. Их было слишком много.
В какой-то момент я услышал, как наши пушки замолчали. Кончились ядра на позициях, а новые не успели поднести. Рогов, заметив это, бросился к арсеналу, но я остановил его.
— Гранаты! — крикнул я. — Картечницы!
Он понял. Через минуту на стенах появились ящики с гранатами, и солдаты, зажигая фитили, швыряли их вниз, в самую гущу наступающих. Взрывы гремели один за другим, и каждый уносил десятки жизней. А картечницы — самодельные многоствольные орудия, которые Обручев придумал ещё прошлой зимой, — плевались свинцом, выкашивая ряды американцев, не давая им поднять головы.
Но они лезли. Их было слишком много.
Я уже думал, что нам конец, что стены не выдержат, что мы все погибнем здесь, когда с порта донёсся гул. Низкий, протяжный, похожий на рёв раненого зверя. Пароходная сирена.
Я обернулся. В бухту, разрезая воду, входили два корабля. «Пионер», наш первый пароход, и только что достроенный «Прогресс». На их палубах, на импровизированных платформах, стояли пушки — шесть орудий на каждом, снятых с береговых батарей и установленных прямо на палубе. Они шли медленно, но уверенно, и я видел, как их командиры, братья Петровы, руководят расчётами.
— Огонь! — крикнул я, пусть и понимал, что меня не услышат, но пароходы, развернувшись бортом к берегу, открыли огонь.
Ядра рвали землю, поднимая фонтаны грязи, и каждый залп находил цель. Американцы, пытавшиеся развернуть полевые пушки на левом фланге, заметались. Их орудия, ещё не готовые к стрельбе, были разбиты в щепки. Обозы, с которыми они везли боеприпасы, вспыхнули, как свечи. Люди, не успевшие укрыться, падали, сражённые осколками.
— Ещё! — заорал я, и «Пионер», подойдя ближе, дал новый залп.
Теперь ядра рвались в самой гуще наступающих, и американцы, не выдержав, побежали. На этот раз — окончательно. Они откатились к лесу, к предгорьям, бросая оружие, бросая раненых, бросая всё, что мешало бежать.
Я стоял на стене и смотрел, как они бегут, как наши пароходы, развернувшись, гонят их огнём, как дым застилает поле боя. Рядом стоял Рогов, тяжело дыша.
— Держимся, — сказал он.
— Держимся, — ответил я.
Внизу, на площади, уже зажглись костры. Люди выходили из домов, смотрели на нас, и в их глазах я видел то, что не видел никогда, — надежду. Настоящую, живую надежду. Но я знал, что это только начало. Американцы отступили, но они вернутся. У них есть ещё три тысячи человек, у них есть пушки, у них есть приказ стереть нас с лица земли. Мы выиграли день, может быть, два. Но этого было мало. Слишком мало.
