Мы их всех разбили. В поле, в горах, на море. Твоя эскадра ушла поджав хвост, а два фрегата мы отправили кормить рыбу. Если не веришь — спроси у Нептуна, он подтвердит.

Индейцы смеются над вашими солдатами. Они говорят, что белые люди не умеют ни воевать, ни ходить по горам. Даже наши женщины стреляют лучше. А ваши офицеры при первых выстрелах бегут быстрее, чем койоты от лесного пожара. Штабс-капитан Луков, ветеран войны с Наполеоном, передаёт привет. Он говорит, что французы дрались лучше, чем ваши оборванцы. И те хотя бы не боялись мыла и воды, а от ваших солдат за версту несёт трусостью и дешёвым виски.

Пушки ваши мы переплавим на колокола для нашей церкви. Каждый раз, когда они зазвонят, мы будем помнить, как вы от них убегали. А ваши знамёна мы сожгли вчера в костре. Пепел развеяли над портом, чтобы ветер унёс его в твою сторону — может, хоть так до тебя дойдёт, что ты проиграл.

Вы писали в своей доктрине, что европейские державы не имеют права вмешиваться в дела Америки. Мы согласны. Поэтому мы не вмешиваемся — мы просто остаёмся здесь, потому что эта земля наша по праву труда и крови. А если вы сунетесь ещё раз, мы не станем писать письма — мы пришлём вам следующих генералов в таком же виде, как и этого.

Передай привет своей мамочке. Надеюсь, она не слишком огорчится, когда узнает, какой у неё вырос глупый сын. И скажи ей, что русские желают ей здоровья — она не виновата, что родила такого недоумка.

p.s. Мы тут сочинили для тебя частушку. Запомни её и пой, когда станет грустно: «А у нашего крылечка встали янки в кучку, / Увезём мы их в тележке, как баранов в штучку. / Будет Джексон знать, дурак, что казацкая шашка / Лучше всяких их бумажек, / А солёный генерал — лучший для посла презент, / Передай, Эндрю, привет!»

С наилучшими пожеланиями от всех, кого ты хотел завоевать, но кто остался стоять.

Павел Рыбин, правитель Русской Гавани, и вся наша дружная компания'.

Когда я дочитал последнюю строчку, в комнате стоял такой хохот, что, наверное, было слышно на другом конце города. Луков утирал слёзы, Рогов схватился за сердце, Обручев сполз со стула и сидел на полу, вытирая лицо рукавом. Даже Токеах, которому Финн переводил через слово, улыбался во весь рот — редкостное зрелище.

— Хорошо, — сказал я, когда смех затих. — Но это — для души. А теперь напишем другое. Серьёзное.

Я взял новый лист бумаги — чистый, белый, без единого пятнышка. Лицо моё стало серьёзным, и остальные, почувствовав перемену, замолчали. Рогов сел на стул, Луков опёрся на костыль, Финн затушил трубку.

«Ваше Превосходительство, господин президент, — начал я писать ровным, чётким почерком. — После разгрома армии Соединённых Штатов под Русской Гаванью и пленения её командующего генерала Конуэла (ныне покойного) в моих руках оказалось три тысячи сто двадцать семь американских солдат и офицеров. Среди них — семь полковников, девятнадцать майоров, тридцать два капитана и сорок один лейтенант. Все они находятся в добром здравии, сыты и содержатся в соответствии с законами войны».

Я поднял голову, обвёл взглядом своих людей. Они молчали, понимая, что сейчас начнётся самое важное.

«Я готов начать переговоры об обмене пленными или их выкупе. Однако должен предупредить: если в течение шестидесяти дней с момента получения этого письма правительство Соединённых Штатов не пришлёт уполномоченных представителей для ведения переговоров, я буду вынужден принять следующие меры. Все офицеры, начиная с майора и выше, будут преданы военному суду и казнены как лица, организовавшие незаконное вторжение на территорию, принадлежащую Российской империи. Рядовые и унтер-офицеры не будут освобождены и останутся в лагерях для военнопленных до особого распоряжения».

Я писал, и каждое слово падало на бумагу, как удар молота.

«Что касается генерала Конуэла, его тело будет отправлено вам вместе с этим письмом в качестве доказательства того, что мы не бросаем слов на ветер. Он пытался бежать и оказал вооружённое сопротивление. Он похоронен с воинскими почестями, но его голова… — я запнулся, усмехнулся, — … его голова будет доставлена отдельно, чтобы вы могли убедиться, что он действительно мёртв».

Финн, прочитавший через моё плечо, присвистнул.

— Жёстко, Павел Олегович.

— Должно быть жёстко, — ответил я. — Они должны понять, что шутки кончились.

Я дописал письмо, поставил дату, свою подпись, печать колонии. Потом сложил оба письма — одно смешное, другое страшное — и положил их рядом. В комнате было тихо. Даже хмель, казалось, выветрился из голов.

— Кто повезёт? — спросил Луков.

— Курьер из пленных, — ответил я. — Кто-то из офицеров. Выберем того, кто выглядит посолиднее и кто сможет доехать живым. Дадим ему лошадь, провиант, карту. И отпустим с миром.

— А если он не доедет? — спросил Рогов.

— Доедет. У него будет стимул. Мы оставим у себя его сослуживцев. Если он не вернётся с ответом — они умрут. Он это знает.

Я подошёл к окну, глядя, как над городом поднимается солнце. Туман рассеялся, и в его лучах крыши домов блестели мокрой черепицей, шпиль собора горел золотом, а в порту покачивались на волнах наши пароходы — израненные, закопчённые, но живые.

— А голова? — спросил Финн. — Ты серьёзно?

— Серьёзней некуда, — ответил я. — Они должны увидеть. Должны понять, что мы не шутим. Генерал Конуэл был их надеждой. Теперь он — соль в бочке. Пусть знают, что русские умеют не только стрелять, но и… консервировать.

Обручев хрюкнул, снова засмеялся, но смех его был нервным. Луков покачал головой.

— Дело твоё, Павел Олегович. Но я бы на твоём месте не стал давать им лишнего повода для ненависти.

— А я, Андрей Андреич, — ответил я, — считаю, что ненависть — это то, что они заслужили. И пусть ненавидят. Лишь бы боялись.

Мы выбрали курьера после полудня. Им оказался капитан из Миссури, человек лет сорока, с умными глазами и спокойным лицом. Его звали Джеймс Олдридж. Он не был в числе тех, кто командовал штурмом, — он отвечал за обоз и снабжение, и когда армия разбежалась, его взяли в плен прямо с картами в руках. Он держался достойно, не хамил, но и не лебезил.

Я пригласил его в кабинет, усадил на стул, поставил перед ним кружку воды. Он пил медленно, не торопясь, и я видел, как он рассматривает комнату — карты на стене, оружие в углу, портрет императора на стене. Всё оценивал, запоминал.

— Капитан Олдридж, — сказал я, садясь напротив. — Я отпускаю вас. Вы отвезёте письма президенту Джексону. Лично в руки. Доедете — будете жить. Не доедете — умрут ваши товарищи. Выбор за вами.

Он кивнул, не удивившись.

— Я понял. Где письма?

Я протянул ему оба конверта — большой и маленький. Он взял, взвесил на ладони.

— А это что? — спросил он, показывая на маленький.

— Это для души, — ответил я. — Передайте президенту, что мы желаем ему долгих лет жизни и чтобы его следующий генерал был умнее.

Он усмехнулся — криво, но без злобы.

— Вы опасный человек, господин Рыбин.

— Я человек, который защищает свой дом, — ответил я. — И который устал от войны.

Я поднялся, подошёл к двери, позвал Финна. Ирландец вошёл, неся в руках бочонок, перевязанный верёвками и залитый смолой. Он поставил его на стол, и капитан Олдридж, глядя на бочонок, побледнел.

— Что это?

— Генерал Конуэл, — сказал я. — Вернее, то, что от него осталось. Мы засолили его, чтобы он не испортился в дороге. Передайте президенту — это подарок от русской земли.

Капитан смотрел на бочонок, и я видел, как его руки дрожат. Он был военным, он видел смерть, но такое… такое было за гранью.

— Вы… вы варвар, — прошептал он.

— Возможно, — ответил я. — Но это вы пришли на нашу землю с оружием. Это вы пытались уничтожить наш город. Это вы повесили наших крестьян. Не мы. Так что не судите, капитан. Иначе будете судимы.

Он поднял голову, и в глазах его я увидел не страх — принятие. Он понял. Он понял, что это война и что в этой войне нет места сантиментам.