— Неужели наши? — спросил он, и голос его дрогнул.

— Наши, — ответил я. — Флаги русские. Идут с севера.

— А может, американцы под фальшивыми флагами?

— Не похожи. Слишком уверенно идут.

Мы спустились со стены и направились к пирсу. По дороге к нам присоединились Рогов, Обручев, Финн, Токеах. У пирса уже толпились люди — солдаты, матросы, простые горожане, привлечённые слухом о прибытии кораблей. Они смотрели на море, крестились, перешёптывались. Кто-то плакал — от радости, от облегчения, от того, что помощь наконец пришла, пусть и после того, как всё уже кончилось.

Шхуны бросили якорь в полуверсте от берега. От них отчалили шлюпки, и я насчитал в каждой по десять гребцов и по два офицера. Первая шлюпка ткнулась в причальные сваи, и на пирс ступил молодой капитан — лет тридцати, с холёным лицом, в безупречном мундире, с саблей на боку. За ним поднялись ещё двое — лейтенант и прапорщик, оба с ружьями, но без пафоса, скорее для порядка.

Капитан оглядел нас с той лёгкой надменностью, которая свойственна людям, привыкшим командовать, но не привыкшим к поражениям. Он искал взглядом осаждённый город, разрушенные стены, голодных людей. Вместо этого он увидел чистые улицы, работающие лавки, сытых детей, бегающих по площади, и толпу, которая смотрела на него с любопытством, но без страха.

— Господин Рыбин? — спросил он, делая шаг вперёд и отдавая честь по всей форме. — Капитан Александр Нелидов, командир отряда специального назначения, присланного Петербургом для оказания помощи колонии.

— Павел Рыбин, правитель Русской Гавани, — ответил я, протягивая руку. — Добро пожаловать, капитан. Только вы немного опоздали. Война уже кончилась.

Он пожал мою руку, но на лице его отразилось непонимание. Он обернулся к своим кораблям, потом снова ко мне, потом к толпе, которая всё ещё глазела на него с любопытством.

— Кончилась? — переспросил он. — Но в Петербурге говорили, что колония в осаде, что американцы подошли к самым стенам, что нужна срочная помощь.

— Так и было, — сказал я. — Месяц назад. Мы их разбили. Три тысячи пленных, почти все американские силы в Калифорнии. Генерал Конуэл мёртв.

Нелидов побледнел. Он смотрел на меня, потом на Лукова, потом на Рогова, и в его глазах я видел, как рушатся все его представления о том, что он здесь найдёт. Он готовился к героической обороне, к прорыву блокады, к тому, чтобы спасать умирающих от голода людей. Вместо этого он увидел город, который жил своей жизнью, и людей, которые не выглядели побеждёнными.

— Вы… вы говорите серьёзно? — спросил он.

— Абсолютно, — ответил я. — Пойдёмте, капитан. Я вам всё покажу. Ваших людей пусть размещают в казармах. К большому сожалению, у нас теперь много места.

Капитан понимающе кивнул, и мы вошли в город. Там я видел, как Нелидов крутит головой, рассматривая стены, батареи, траншеи. Он останавливался, чтобы задать вопрос, но я жестом предлагал ему идти дальше — всё увидит сам.

Первым делом я повёл его к лагерю военнопленных. Лагерь располагался в южной части города, за отдельной стеной, которую мы возвели специально для этой цели. Тридцать акров земли, обнесённые частоколом, с вышками по углам, с воротами, которые охранял усиленный караул. Внутри — ровные ряды бараков, построенных самими пленными, с печками, нарами, общим столом. Между бараками — утрамбованные дорожки, колодец, уборная. Порядок, чистота, никакой антисанитарии. А её допускать было нельзя: слишком опасное сие оружие, способное добить город, который не сумели уничтожить американцы.

Нелидов остановился у ворот, глядя на колонну пленных, которая строилась на утреннюю поверку. Три тысячи человек, одетых в одинаковые серые куртки, с номерами на груди, стояли в шеренгах, и над ними, на вышках, замерли часовые с ружьями.

— Это… это всё американцы? — спросил он, и голос его был глухим.

— Все до единого, — ответил я. — Те, кто выжил. Ещё тысячи убитых остались на поле боя. Эти сдались, когда поняли, что сопротивляться бесполезно.

— Но как? У вас было… сколько? Пятьсот? Тысяча?

— Четыреста в конце, — сказал я. — Но мы дрались не числом, а умением. И удачей. И помощью тех, кого они считали союзниками.

Я кивнул в сторону, где стояла группа мормонов в своих простых одеждах. Бригам Янг, узнав меня, приподнял шляпу в знак приветствия. Я помахал ему в ответ.

— Познакомьтесь, капитан, — сказал я. — Бригам Янг, глава общины мормонов. Это его люди отравили еду американцам перед решающим штурмом. Без них мы бы не выстояли. Они рисковали всем, чтобы помочь нам. Я считаю, что это герои, которых нужно наградить.

Нелидов смотрел на мормонов с удивлением. Он явно слышал о них как о сектантах, изгоях, беглецах из США, но не ожидал увидеть в них союзников.

— Они перешли на нашу сторону? — спросил он.

— Они сделали выбор, — ответил я. — И мы этот выбор уважаем. Бригам, подойдите сюда.

Старый мормон подошёл, держась прямо, с достоинством. Он не поклонился, не снял шляпу, только посмотрел на капитана спокойными, ясными глазами.

— Это капитан Нелидов, — представил я. — Прибыл с подкреплением из России. А это Бригам Янг, человек, без которого этого подкрепления, возможно, и некому было бы встречать.

— Рад познакомиться, — сказал Нелидов, протягивая руку.

— Взаимно, — ответил Бригам, пожимая её. — Надеюсь, вы привезли не только солдат, но и семена. Нам нужно много сеять весной.

Нелидов усмехнулся — нервно, но без насмешки.

— Семена есть, — сказал он. — И инструменты, и порох, и свинец. Всё, что смогли собрать на Камчатке.

— Хорошо, — сказал я. — Теперь пойдёмте, капитан. Я покажу вам, как мы используем пленных.

Мы прошли через лагерь, и я рассказывал Нелидову о системе, которую ввёл. О том, что пленные работают на восстановлении дорог, мостов, зданий. О том, что за хорошую работу получают дополнительные пайки и привилегии. О том, что саботаж и побеги караются, но справедливо, без жестокости. О том, что мы не пытаем их, не морим голодом, не убиваем без суда. О том, что они — военнопленные, а не рабы, и что после окончания войны, настоящего окончания, с договором и обменом, они вернутся домой.

— Вы построили целую систему, — сказал Нелидов, когда я закончил. — Откуда вы знаете, как обращаться с пленными? В России такого нет.

— Я читал книги, — ответил я, и это было правдой, хотя книги эти ещё не были написаны. — И я думал о том, что будет, когда война кончится. Если мы покажем себя зверями, они запомнят это навсегда. Если покажем себя людьми, они расскажут дома, что русские не враги, а такие же люди. Это окупается больше, чем любая жестокость. И пусть жестокость запоминается в веках, а доброта — за десятилетие, но это десятилетие не станет для нас лишним.

Из лагеря мы пошли на поля. Они простирались к югу от города, за рекой, где раньше были болота и кустарник. Теперь там, на осушенной и расчищенной земле, работали сотни пленных. Они копали канавы, ворочали камни, таскали землю в тачках. Рядом, под присмотром солдат с ружьями, шла разметка будущих грядок. На склоне холма уже чернели свежевспаханные полосы — там, где земля была пригодна для озимых.

— Это будут поля, — сказал я. — Пшеница, рожь, ячмень, овощи. Мы расширяем пахотные земли, чтобы не зависеть от поставок из Китая и Мексики. Пленные работают здесь от рассвета до заката. К весне у нас будет достаточно еды, чтобы прокормить не только город, но и продавать излишки.

— Они не бунтуют? — спросил Нелидов.

— Пытались в первые дни. Потом поняли, что бунт — это карцер и голод, а работа — это дополнительная порция и право на прогулку. Человек — умное животное, капитан. Он быстро учится на своей выгоде. К тому же добрым словом и фузеей нам удалось им втолдычить, что в гневе мы опасны, а в доброте милы.

Нелидов замолчал, и я видел, как он переосмысливает всё, что видел. Он приехал спасать осаждённую колонию, а нашёл процветающий город, который не только выстоял, но и использовал победу для укрепления своей экономики. Я видел в его глазах уважение — не лесть, не подобострастие, а настоящее уважение человека, который понимает, что перед ним не просто везунчик, а системный мыслитель.