— Пап, я не отпущу её туда, — мрачно смотрю на отца. — Не к этим людям.

— Это её родители, Макар, — разводит он руками.

— Хреновые родители! — рявкаю я. — И этот ещё там…

Ветер, скорее всего, не сядет, потому что от Кати заявления нет и не будет. Дядя Гена ей не позволит. Тему с наркотой затушили быстро. Дом не обыскивали, только тачку. А там ничего не нашли. В отделе у Ветра взяли анализы, он чист. Доказать, что это он нас накачал на вечеринке — невозможно. Этот ублюдок, конечно, всё отрицает.

Родители Кати уже в такси и едут домой. Она пока наверху, в моей комнате, собирается. И скоро спустится. А я сейчас поднимусь с долбаного дивана и встану стеной на её пути.

Откладываю лёд, пробую подняться.

— Макар, нет, — давит на мои плечи отец.

И мама тут же оказывается рядом, в её глазах стоят слёзы.

— Пап, лучше руку дай, — горько усмехаюсь я.

За усмешкой прячу своё отчаяние. Встать без помощи у меня уже не получается…

— Ты никуда не пойдёшь, — отрезает папа.

— Родители Кати ей не враги, Макар, — говорит мама. — Это же семья. Позволь им самим разобраться в своих семейных проблемах.

— Дядя Гена ей не отец, — цежу сквозь зубы. — А её мать кормила Катю препаратами, которые делали только хуже. У них низкий уровень ответственности, ясно? Они — два безответственных идиота. Три! Ещё и Руслан. Он вообще ублюдок. Кате туда нельзя!

— Это ей решать. А тебе нужно разобраться со своим здоровьем. Давай ты сейчас подумаешь о себе и о своей травме, — успевает сказать мама, прежде чем в гостиной появляется Катя.

Не поднимая головы и бормоча извинения, она проходит мимо нас.

— Простите, что всё так вышло. Простите за доставленные неудобства.

Мама спешит за ней, а отец держит меня.

— Катя! Кать! — выкрикиваю вслед уходящей девушке.

Она оборачивается. Её взгляд упирается в моё раздувшееся колено.

— Прости, Макар. Я пойду, — так и не смотрит мне в глаза.

— Не уходи! Не ходи туда! — взмаливаюсь я.

Но она уходит. Мама вместе с ней.

— А мы с тобой едем в больницу, сын, — хлопает меня по плечу отец. — И не спорь.

Стукнувшись головой о подлокотник, матерюсь себе под нос. Значит, в больничку…

Сидя в тачке отца, смотрю на забор Ветровых. Папа втирает мне что-то, я не слушаю. Проверяю телефон, пытаюсь дозвониться до Кати. Но, похоже, я в блоке.

Буквально через час у нас уже есть снимки. Диагноз: разрыв мениска. Опять!

Отец оставляет меня в больнице. Завтра будет операция по удалению фрагментов мениска. Через две недели сделают специальный укол, чтобы ускорить регенерацию. Потом — долгая реабилитация. Я уже через всё это проходил…

Поздней ночью на телефон приходит сообщение. И так как я не сплю, а просто пялюсь в потолок, то тут же читаю его.

Стриптизёрша: Расслабься, у нас с тобой ничего не было. Ты был в таком состоянии, что даже раздеться сам не мог.

Я: Зачем ты вообще ко мне пришла?

Стриптизёрша: Мне заплатили.

Я: Кто?

Стриптизёрша: Тот парень, который не бухал. Руслан вроде бы.

Скриню нашу переписку и отправляю Дамиру. Пишу другу сообщение: «Помоги отправить это Кате».

Теперь это только моя жизнь

Катя

Маленькая комнатка четыре на четыре, окно с видом на мрачный осенний лес, кровать, тумбочка.

В этом санатории я чувствую себя словно в тюрьме.

Желая убежать от Макара, дать ему возможность подумать о себе, я согласилась на предложение матери. Она настояла на полном обследовании, опять у Шурухина.

Меня Бондарев ждёт, но я зачем-то согласилась…

В тот момент мне нужен был просто побег. От Руслана, от безжизненного, полного сожаления взгляда отца, которым он смотрел на меня, узнав правду. От их скандалов с мамой.

Мы обе сбежали. Мама здесь, со мной. И уже неделю я тут в полной изоляции от внешнего мира.

Анализы все сданы. Мониторинг, ЭКГ, УЗИ — я через всё прошла.

Иду к Шурухину на приём. Возле его кабинета торможу. Дверь немного приоткрыта, и я слышу голоса.

— Можно же как-то помягче ей объяснить, да? — спрашивает мама.

— Маш, ты эту кашу заварила сама. Сама и расхлёбывай теперь, — голос моего врача звучит враждебно. — Я помог тебе, старый идиот, а теперь мне грозит потеря лицензии, да и вообще срок. Если Катя узнает…

— О чём? — толкнув дверь, врываюсь в кабинет.

Шурухин тут же поднимается из-за стола, а мама хватается за сердце.

— Господи, Катюш, зачем же так пугать?

— О чём я должна знать? — смотрю на врача.

Он отводит взгляд. Потом двигает ко мне папку с какими-то документами и стучит по ней пальцами.

— Тут результаты обследования. Изучи, — переводит взгляд на мою мать. — Дальше сама, Маша.

И Шурухин уходит, так и не взглянув на меня больше.

Забираю папку, прежде чем это успевает сделать мама.

— Катюша, как я и говорила, сердечная аномалия никуда не делась. Просто нам надо подправить курс лечения, — лепечет она сбивчиво.

Прижав документы к груди, протягиваю руку.

— Верни мой телефон.

Мама отворачивается.

— Верни!

Нехотя достаёт его из кармана и отдаёт. Я сразу же ухожу. В своей комнате раскрываю папку и читаю результаты обследования, совершенно не понимая слов.

Мне нужно к Бондареву попасть. Пусть объяснит мне всё, что тут написано, на нормальном русском языке.

Мой телефон разряжен и выключен, подключаю его к зарядке и жду, когда немного зарядится. Параллельно собираю свои немногочисленные вещи. Это не занимает много времени, и в конце концов я ложусь на кровать и обнимаю медведя.

Подарок Макара я забрала с собой. Тётя Таня отдала мне его прямо перед нашим отъездом. Сказала, что Макар в больнице, но он в порядке. И я всю неделю держалась за эту мысль.

Макар в порядке!

И это всё, что, наверное, мне нужно о нём знать.

Простить я его могу. Возможно, уже простила. Но даже со своим маленьким жизненным опытом понимаю, что прощение измены — это путь в никуда. Это будет разрушать меня изнутри. Я всю жизнь буду это помнить. Не смогу доверять Макару.

Поэтому — вот так. Он сам по себе, а я сама…

Тихо плачу, уткнувшись лицом в пушистую мордашку мишки. Потому что без Макара жить не получается совсем. Словно этой самой жизни просто нет.

Включив телефон, вызываю такси. Одеваюсь и, прихватив сумку с вещами и прижав медведя к груди, выхожу на улицу.

Земля полностью покрыта снегом, ноги утопают в нём. Вдыхаю полной грудью морозную свежесть. Всё же здесь хорошо. Так приятно пахнет хвоей.

Моё такси подъезжает. Водитель кладёт сумку в багажник, а я сажусь на заднее сиденье, так и обнимая медведя. Внезапно соседняя дверь открывается, и рядом со мной садится мама.

Трогаемся. Гордо подняв голову, мама смотрит прямо перед собой. А я смотрю на её профиль и ничего больше не чувствую. Ни злости, ни ненависти, ни любви.

Моя мать — эгоистка, женщина, до сумасшествия влюблённая в Геннадия Ветрова. А я была лишь средством, чтобы удержать его рядом. Сначала она соврала ему, что я — его дочь. Потом — что я смертельно больна.

Рядом с ней мне больше не хочется находиться. Я уйду. Сначала в больницу к Бондареву, потом… Не знаю, куда потом.

— Ну что ты так на меня смотришь? — шикает мама. — Считаешь, что я разрушила твою жизнь, да? Но почему ты так решила? О тебе всегда заботились, тебя холили, ты получила отличное школьное образование, теперь учишься в двух вузах. Потому что не шлялась, как все твои сверстники! Скажешь, что я отняла у тебя что-то?

— Да. Мою жизнь, мам, — отвечаю спокойно. — Мне девятнадцать, и я не помню этих девятнадцати лет. У меня их не было. Жизни не было.

— Многие бы позавидовали такой жизни, Катя.

Спорно. Очень спорно.