Вижу, как рядом со мной вздрагивает Рус.

— Да не пошли бы все!

— Гена! — рявкает мой отец, медленно поднимаясь из-за стола. — Возьми себя в руки или уходи.

— А что, в лицо не можешь мне сказать, что думаешь? — пьяно смотрит на него дядя Гена. — Ни за что не поверю, что Корниловы — белые и пушистые и не перемывают нам кости. Вы все только за глаза умеете шипеть, как гадюки. Будто у вас самих всё тихо-мирно, а непорядочных Ветровых можно и обгадить.

— Гена, успокойся, Бога ради! — пытается остановить его тётя Маша.

Дядя Гена в ответ кулаком вмазывает по столу, и она, вздрогнув, закрывает ладонями лицо. Её муж обводит невменяемым взглядом всю гостиную и останавливается на лице бледной дочери.

— Катюша, маленькая моя! Нечего тебе здесь делать. Такое гнилое общество не для тебя. Пошли.

Медленно встаёт. Видно, что ноги его почти не держат.

Ну ладно, перебрал мужик, а чего быковать-то? Людей оскорблять…

— Все уходим! — повышает голос, глядя на жену.

Тётя Маша покорно поднимается. Руслан подскакивает к отцу, помогает ему идти.

— Извините нас, пожалуйста, — растерянно шепчет Катя, глядя на мою мать.

— Хватит лебезить! — рявкает дядя Гена. — Чтобы не видел тебя больше рядом с ним! — тычет в меня пальцем.

Сатанею.

— Вы чё несёте, а? Кто вам что плохого сделал?

— Макар! — прикрикивает на меня отец и продолжает твёрдо: — Пусть уходят. Достал этот цирк.

— Цирк, да? — рвётся к нему дядя Гена, но Руслан его удерживает. — Моя семья — это цирк? А не рассказать ли твоей семье о похождениях Корнилова Андрея Олеговича, мм?.. — протягивает ядовитым тоном.

Моя мама становится ещё бледнее, а вот лицо отца багровеет. Успеваю подскочить к нему и схватить за плечи. Батя у меня сильный, но я оказываюсь сильнее.

Все что-то орут. Женщины плачут.

— Рус, уводи его, бля! — психую я.

Руслан выталкивает отца за дверь. Следом выбегают тётя Маша с Катей.

Отпускаю отца. Он быстро идёт к входной двери и пинком закрывает её. Потом, совершенно опустошённый, оседает на стул и переводит взгляд на мою мать.

Раскаивающийся взгляд. Печальный.

Мля, что происходит?

— Макар, иди к себе, — тихо говорит он.

Я остаюсь на месте, сжав спинку стула до онемения в пальцах.

— Пожалуйста, — просит меня отец.

Чёрт!

С ощущением кучи дерьма в душе, поднимаюсь наверх.

Хочется подслушать их разговор. Отец что, накосячил? Обманул мать? Изменил ей?

Да быть не может! Они же всю жизнь душа в душу. Не просто муж и жена. Компаньоны, друзья…

Мечусь по комнате, почти подволакивая ногу. Подхожу к окну, отдёргиваю штору. На крыльце соседского дома горит свет. В окнах тоже. На качелях сидит Катя. Руслан стоит в паре метров от неё.

Закрываю шторы, выхожу из комнаты. На лестнице прислушиваюсь к голосам. Родителей не слышно. Возможно, они переместились в свою спальню.

Спускаюсь вниз, пролетаю мимо накрытого стола. Накидываю парку и выхожу на улицу.

Мне хочется рвать и метать. Дяде Гене этому пару раз по рёбрам прописать. И когда он будет судорожно хватать ртом воздух, сука, спросить, какие конкретно ко мне у него претензии.

Не особо отдавая отчёта своим действиям, распахиваю калитку и стремительно приближаюсь к воротам соседей. Прежде, чем я успеваю попасть в поле датчика умного звонка, калитка внезапно открывается передо мной. Выходит Руслан. Спрятав сигарету в кулак, он садится на корточки и прижимается спиной к воротам. На меня смотрит со смесью раздражения и сожаления.

Мой психоз начинает спадать. Сажусь рядом с ним.

— Пипец мы устроили, — хмыкает Рус.

— А чё его так порвало-то?

— Бухать меньше надо, — с презрением роняет он. — Я так понял, что у него крыша отъезжает после стопки. Мерещится всякое.

— О нём же никто не судачит. И даже если так, не всё ли ему равно?

Рус глубоко затягивается, выпускает дым в воздух. Я морщусь. В моём окружении никто не курит. Руслан переводит на меня довольно злой взгляд.

— Моя мать умерла из-за него. Вот у него крыша и едет. Чувство вины, видать, жрёт изнутри.

— В смысле — из-за него?

— В коромысле, — отбривает Рус.

И явно ничего добавлять больше не будет.

Выкидывает окурок, поднимается.

— Слушай, давай свалим отсюда, а?

— Куда? — тоже поднимаюсь.

— На фест. Мне в этом доме прям душно. А у тебя тачка. Можно рвануть прямо сейчас.

— Машины отцовские, — поправляю его. — Не уверен, что сейчас нужно сваливать.

Шарю взглядом по нашим окнам. В родительской спальне горит свет.

Или, наоборот, нужно? Чтобы не быть свидетелем их разборок.

Мне здесь тоже как бы душно.

— Ладно, погнали, — соглашаюсь я. — Через десять минут выходи.

— Катю будем брать? — каким-то странным прощупывающим взглядом смотрит на меня Руслан.

Пожимаю плечами.

— Если захочет — бери.

Расходимся. Я возвращаюсь в дом, поднимаюсь в комнату. Переодевшись, пишу отцу сообщение.

«Поеду погулять. А ты, если реально что-то натворил, исправляй это любым способом. Бать, давай, не подводи! Мамка у нас самая лучшая, ты же знаешь».

Сообщение прочитано, но ответа нет.

Выхожу из комнаты, тихо приближаюсь к двери родительской спальни. Они там ругаются. Но тихо. Ладно хоть, мама не плачет.

Развернувшись, сваливаю вниз. Прыгаю в японскую тачку, выезжаю на улицу и встаю в метре от калитки Ветровых.

Теперь меня начинают мучить другие вопросы.

Один Руслан выйдет или нет? Может, Катя послушает отца и больше даже не подойдёт ко мне?

Золотая клетка

Катя

— Можешь сказать, почему ревёшь? — недовольно спрашивает Руслан.

— Я не реву.

Украдкой смахиваю эти глупые слезинки со щёк.

Брат подходит ближе, толкает коленом качели, заставляя их двигаться. Вскидываю на него взгляд. Он всматривается в моё лицо. Так же резко тормозит качели.

— Вижу, что ревёшь, — морщится братец. — Можешь объяснить причину?

Пожимаю плечами. Обсуждать что-то с Русланом совсем не хочется. Он не поймёт. Но, вопреки логике, у меня вырывается на рваном выдохе:

— Ну зачем… он так?

— Как? — впивается в меня глазами брат.

— Так… — опускаю голову, прячась от его таких холодных серых глаз. — Зачем рушить чужие семьи? Отец что-то знает про Андрея Олеговича… Что-то плохое, неприятное для его жены… Зачем об этом говорить? И зачем Андрей Олегович сделал это что-то плохое? Почему люди не могут просто… просто…

Начинаю задыхаться от эмоций.

— Просто что? — давит на меня Руслан.

Поднимаю голову, смотрю ему в глаза.

— Просто любить, Руслан. Просто любить и не ранить того, кого любишь.

— Пфф! — фыркает он.

Склоняется ко мне, проводит пальцем по щеке, стирая слёзы. Я дёргаю головой, стараясь отстраниться от него. Не хочу, чтобы он меня трогал!

— Потому что это жизнь, Катюш, — тихо, даже убаюкивающее шепчет Руслан, касаясь щекой моей щеки. Словно хочет поведать мне какой-то секрет. — Все люди лгут, изворачиваются, лицемерят. И да — ранят. Изменами, например. Наш отец тому пример. И вот сосед, выходит, тоже.

— Это гадко…

— Привыкай.

Внезапно Руслан обхватывает моё лицо ладонями. Держит бережно, не грубо. И я шокированно замираю, словно загнанная в угол.

— Наш отец больше двадцати лет жил на две семьи и всем лгал. Почему ты не спросишь его, зачем он это делал? Или тебе это неинтересно? И почему ты сейчас так опечалилась из-за семьи соседей?

Подушечкой большого пальца проводит по моей щеке, потом палец скользит к моим губам. Отпихиваю брата обеими руками.

— Что ты делаешь? — тихо рявкаю я.

— Утешаю, Кать. Я же должен быть хорошим братом, верно?

Сейчас на его лице нет ни намёка на сарказм. Он и правда решил стать хорошим? Что-то не верится.