— Истощение средней степени, — бормотал Вершинин, делая пометки карандашом. — Улучшающееся, впрочем. Мышечный корсет развит неравномерно… интересно. Сердце в норме. Лёгкие… чистые, хм. Удивительно чистые для городского жителя… Рубцовые изменения кожи — множественные, различной давности…

Он дошёл до спины. Остановился.

— Шрамы от порки… определённо, кнут, — констатировал врач. — Старые. И вот эти — ожоги? Нет, скорее… гм.

Дальше внимание привлекли руки. Запястья. Вершинин посмотрел на них, посмотрел на Семёна. Ничего не сказал. Сделал пометку.

Грим сидел хорошо. Визуально — просто нормально,но еще и навык маскировки добавлял правдоподобия. Но вот на проекции это место явно выделялось, очень нехорошо выделялось. Настолько, что доктор переключился с голограммы тела на, собственно, тело. Пациент почувствовал, как врач прикоснулся к коже. Именно туда, к клейму. Пальцы были прохладными, и — Сёма ощутил это с болезненной отчётливостью — они остановились. Замерли на секунду. Потом — ещё раз прошлись по коже, уже медленнее, тщательнее.

На ощупь Вершинин тоже что-то почувствовал. Не мог не почувствовать, потому что текстура грима отличалась от текстуры кожи, и пальцы врача — пальцы человека, который провёл тысячи осмотров, — уловили разницу мгновенно.

— Что это? — доктор нахмурился. — Здесь… что-то нанесено?

— Мазь, — быстро сказал Семён. — Лечебная. От старого ожога.

Вершинин посмотрел на него поверх пенсне. Взгляд был скептическим, но не враждебным — ну, пока.

— Позвольте.

Он взял ватку, смочил чем-то из пузырька — и, прежде чем Семён успел отдёрнуться, провёл по плечу. Грим пошёл. Не сразу, не полностью — но достаточно, чтобы из-под телесной краски проступили линии. Контуры щита. Фигуры на нём. Корона сверху. И — две грубые перечёркивающие линии, крест-накрест.

Вершинин отшатнулся. Буквально — отступил на полшага, как от раскалённой плиты. Лицо его побелело. Семён видел, как меняется выражение — от профессионального любопытства через удивление к… страху? Нет, не совсем. К осознанию.

— Это… — начал Вершинин и осёкся.

— Это что? — Семён старался звучать невинно. Получалось откровенно паршиво.

— Подождите здесь, — врач положил ватку на стол, снял очки, надел обратно. Руки чуть дрожали. — Подождите. Никуда не уходите.

Он вышел из кабинета. Попаданец слышал его шаги в коридоре — быстрые, нервные. Потом — приглушённый разговор за дверью. Два голоса. Один — Вершинина, торопливый, взволнованный. Второй — ровный, спокойный. Долгих. Конечно, Долгих. Он, похоже, был здесь всё это время — ждал в соседней комнате.

«Ну вот и всё», — подытожила Шиза. «Не авоськнулось».

— Молчи, — прошипел Семён. — Вдруг услышат, мало ли.

Дверь открылась. Жандарм вошёл первым — лицо каменное, непроницаемое. Вершинин — за ним, бледный, весь на нервах.

— Покажите, — сказал Долгих.

Семён молча повернулся, подставив плечо. Гэбэшник подошёл, посмотрел. Не прикасаясь — просто смотрел, долго, секунд тридцать. Потом достал из кармана платок, протёр остатки грима. Клеймо проступило полностью — а фиг ли уже скрывать-то.

Тишина.

Долгих выпрямился. Повернулся к Вершинину.

— Доктор.

— Да?

— Вы ничего не видели. Ничего не обнаружили. Осмотр показал множественные рубцовые изменения, следствие побоев в детском возрасте, и недавнее истощение в стадии ремиссии. Всё. Точка.

— Но это же…

— Я знаю, что это. — Голос Долгих был тихим и абсолютно ровным, и именно от этой ровности у Семёна побежали мурашки по спине. — И вы знаете. И мы оба знаем, что будет, если информация выйдет из этой комнаты. Вам ведь нравится ваша практика, Аркадий Павлович? И ваша квартира на Мойке? И ваша жена с детьми?

Вершинин побледнел ещё сильнее. Кивнул.

— Вот и славно. Заключение — на мой стол к вечеру. Стандартное. Здоров, годен, без ограничений. Можете идти.

Врач ушёл, не оглядываясь. Скелет в углу продолжал улыбаться, а чего ему.

— Одевайтесь, — жандарм сел на кушетку, скрестил руки на груди. Молчал, пока его подопечный натягивал рубашку. Молчал, пока застёгивал пуговицы. Молчал, пока не сел напротив.

Потом заговорил.

— Рыльские.

Не вопрос. Да, собственно, о чём тут спрашивать.

— Перечёркнутый герб рода на коже, — продолжил Долгих. — Знак изгнания. Выжженный магическим огнём, судя по характеру рубцовой ткани. Так клеймят… нет, не предателей. Предателей наши милые лекари убивают. Так они клеймят пустышек — членов рода, рождённых без дара. Отречённых, лишённых имени и родовой защиты.

Семён молчал.

— Вы — Рыльский, — он произнёс это тихо, будто само слово могло быть услышано за стенами. — Бывший Рыльский. Пустышка. Изгнанник.

— Бывший, — подтвердил Семён. Отрицать было бессмысленно.

— Как вас звали?

— Не помню. — Технически — правда. Попаданец не помнил настоящего имени тела, которое теперь носил. Константин — это из сна, из обрывков чужой памяти, не факт, что достоверных.

— Не помните, — Долгих как будто попробовал слово на вкус. — Или не хотите говорить.

— Не помню.

— Дело ваше. — Жандарм встал, прошёлся по кабинету. Четыре шага до окна, четыре обратно. Привычка, наверное. — Знаете, что меня сейчас больше всего… озадачивает?

— Что?

— Что вы — пустышка. — Он остановился, повернулся к Семёну. — Пустышка, лишённый дара. Официально и бесповоротно. Клеймо — это ведь не просто знак. Это магическое воздействие. Оно выжигает связь между носителем и родовым источником — потому что мало какому роду улыбается сливать фамильную силу в обратный потенциал. Выжигает навсегда. После этого человек не может использовать магию. Вообще. Никакую. Он становится… ну, обычным. Как худшая часть населения империи.

— А я?

— А вы — используете. — Долгих подошёл ближе, посмотрел прямо в глаза. — Вы подавляете чужое восприятие. Вы маскируете свой энергетический след. У вас повышенная мелкая моторика, явно выходящая за пределы нормы. Скорость реакции, координация — всё это на уровне одарённого. Причём не начинающего — на уровне крепкого, хоть и не слишком тренированного одарённого.

— И?

— И это невозможно. Для пустышки — невозможно. Клеймо Рыльских — одно из самых жёстких, самых эффективных. Оно не просто отсекает дар, оно выжигает саму способность к энергетической активности. После него даже лечебные артефакты на человека не действуют. Даже простейшие диагностические заклинания показывают пустоту. А у вас… — он помолчал. — У вас я вижу энергетическую активность. Слабую, специфическую, не похожую ни на что, с чем я сталкивался раньше. Но — активность. Реальную, функциональную и используемую.