— Мне штаны нужны, — сказал Семён. — И сапоги, если есть. Рубашку тоже, ну и вот это всё, — он обвёл рукой свою фигуру, давая понять, что нуждается в комплексном решении проблемы.

Дед наконец извлёк проволоку из уха, осмотрел результат с задумчивым видом и отложил инструмент.

— Есть всё, — голос был хриплый, но бодрый. — Вопрос — за сколько потянешь.

— За сколько скажешь, дед, если по совести.

Дед хмыкнул. По совести — это было смешно, и оба это понимали.

— Штаны рабочие, крепкие, почти новые — полтинник. С виду почти новые — ну, может, два хозяина было, не больше трёх. Рубаха — двадцать копеек, на ней дырочка есть, зато бельё, стираное. Сапоги… — дед окинул Семёновы ноги прищуренным глазом. — Размерчик твой… погоди-ка.

Он закопался в ворох обуви и через минуту извлёк пару сапог — кожа потрескавшаяся, но целая, подмётки латаные, зато по ноге. Семён примерил — чуть великоваты, но не критично. С портянками — если он правильно помнит, как портянки наматываются. А говорили, зачем всякую дичь на ютубчике смотреть… вот за этим.

— Сапоги — рубль двадцать. Других таких нету, а эти офицерские, между прочим.

Офицерские. Ну да. А дед — отставной генерал-фельдмаршал конных водолазов. Впрочем, спорить было бессмысленно — навык кражи подсказывал, что реальная цена сапог максимум рубль, но торговаться тут нужно по-другому.

— Рубль ровно, — Семён выложил на стол свой прожжённый куртец и зиминские штаны. — И это в придачу беру. Штаны хорошие, только размер большой, перепродашь легко. Куртка — ну, подлатать надо, зато ткань крепкая.

Дед взял штаны, пощупал, потянул швы. Куртку повертел, сунул палец в прожжённую дыру, хмыкнул.

— Палёная.

— Упал на костёр.

— Угу. На костёр. — Дед был просто олицетворением мема «ну давай, раскажи мне». — Штаны возьму за двадцать. Куртку — за десять. Итого с тебя девяносто копеек доплаты за всё, включая рубашку.

— Тридцать.

— Восемьдесят.

— Пятьдесят, и я уйду довольный.

— Семьдесят пять, и ты уйдёшь одетый, — дед оскалился, продемонстрировав удивительно целые для его возраста зубы. — А довольный или нет — это уж твои проблемы.

— Идёт.

Семён переоделся прямо здесь — не то чтобы стесняясь, но следил, чтобы дед не слишком пялился на шрамы и особенно на клеймо. Рубашка села нормально, штаны — тоже, после того как подтянул пояском из верёвки, любезно предоставленным… за дополнительные две копейки. Жук. Сапоги скрипели при ходьбе, но тоже в целом приемлемо. Пиджак Зимина Семён решил оставить — великоват, но в целом приличный, и выкидывать было жалко. Правда, носить поверх рубашки с верёвочным пояском — это, конечно, слегка перебор.

— Дед, — Семён замялся, подбирая слова. — А вот ежели у человека вещица имеется… ну, приличная вещица… допустим… и нужно бы её пристроить без лишних вопросов. Куда посоветуешь?

Дед перестал перекладывать тряпьё. Повернулся медленно, посмотрел на Семёна из-под кустистых бровей.

— Вещица, значит.

— Вещица.

— Дорогая.

— Допустим.

Пауза длилась секунд десять — целая вечность. Семён чувствовал, как дед взвешивает: стоит ли связываться, кто этот парень, не подстава ли. Старьёвщик жил в этом бизнесе явно не один десяток лет и знал, наверное, каждого барыгу в радиусе пяти вёрст. Но знать — одно. Рассказывать незнакомому юнцу — совсем другое.

— Ну, допустим, — наконец сказал дед, — то на Апраксином есть Мойша Гринберг. Лавка часовая, у второго входа. Мойша берёт всякое, и цену даёт… ну, не кидает совсем уж, скажем так. — Помолчал и добавил: — Скажешь, от Кузьмича. Не поможет, но и не навредит.

— Спасибо, Кузьмич.

— Не за что. — Дед уже снова ковырялся в ухе. — И аккуратней там, Апраксин — место такое. Всякие ходят.

«Всякие» в его устах прозвучало многозначительно. Семён кивнул и вышел.

До Апраксина двора было далековато. Семён примерно представлял, где это — по крайней мере, если верить его внутренней карте города, которая за последние недели обросла деталями. Огромный рынок, место, где продавалось и покупалось абсолютно всё, от автомобилей до фальшивых документов. Для него — идеальная среда обитания. Или опасная ловушка, тут как посмотреть.

Так что стоило озаботиться маскировкой, для чего он свернул в безлюдный переулок, остановился, достал осколок зеркала. Взъерошил волосы, зачесав по-другому — вместо привычного набок, убрал назад, открыв лоб. Лоб у него, как выяснилось, был высоким и даже чуть выпуклым — лицо от этого сразу изменилось, стало другим. Поднял воротник рубахи, втянул голову — плечи ссутулились, рост визуально уменьшился. Ещё подверни штанины… вот, другой человек. Навык добавлял деталей — чуть утяжелил нижнюю челюсть, чуть расширил нос, мелочи, но в сумме они создавали впечатление совсем не того парня, что был десять минут назад.

— Годится, — оценил себя в зеркале.

Дорога до Апраксина заняла час с лишним. Семён шёл не торопясь, впитывая город, примечая ориентиры, раскладывая по полочкам расположение улиц и переулков. Привычка, наработанная за несколько недель, делала это автоматически, фоном, почти как дыхание.

Апраксин двор оказался ровно тем, что Семён ожидал, помноженным на два порядка. Огромный лабиринт торговых рядов, лотков, навесов и просто расстеленных на земле тряпок с разложенным товаром. Людей — тьма-тьмущая. Шум стоял такой, что приходилось перекрикивать, чтобы тебя услышал сосед. Торговцы орали, покупатели торговались, мальчишки-зазывалы хватали за рукава, предлагая провести к «самому лучшему, самому дешёвому, самому честному» продавцу. Вся эта карусель воняла рыбой, дублёной кожей, специями, стиральным порошком — ага, самым обычным человеческим потом в равных, примерно, пропорциях.

— Обожаю шопинг, — оценил Семён.

Часовую лавку Мойсея Гринберга он нашёл не сразу — пришлось поплутать, поспрашивать. Второй вход — это, как выяснилось, со стороны канала, между букинистической лавкой и мастерской по починке зонтиков и изготовлению ключей. Вывеска была крошечной, почти незаметной: «Часы. Покупка. Починка. Оценка.» Никаких фамилий, никакой витрины, только дверь — узкая, обшарпанная, с колокольчиком. Интересное совпадение, именно про часы-то он ничего не говорил.

Колокольчик звякнул, и Семён вошёл в полутёмное помещение, заставленное шкафами и витринами. За прилавком стоял мужчина лет пятидесяти, невысокий, с аккуратной бородкой и внимательными тёмными глазами за стёклами очков в тонкой оправе. Одет опрятно, щегольски даже — жилетка, белая рубашка с закатанными рукавами.

— Добрый день, — сказал Семён.