Пустошь Смауга, еще недавно тоскливая, наполненная лишь одиноким эхом, теперь вдруг стала тесной и суетной. Дейл помаленьку оживал. Там копошились люди и гномы, они туда-сюда сновали по гладкой, заново вымощенной камнем дороге между Горой и городом. Торин не только сдержал обещание, данное Барду, но и отрядил в помощь людям немало народу.

В Горе тоже кипела жизнь. Эребор кишел гномами Железного взгорья, многие из которых планировали поселиться тут насовсем. Гермиона недолюбливала Даина Железностопа. Это был истинный образчик гномьего племени, хмурый и угрюмый, несмотря даже на свою молодость. Он был резок и нетерпим, и почти никогда не пользовался всеобщим языком, предпочитая кхуздул Кроме того, он был весьма категорично настроен по отношению к самой Гермионе, и не уставал твердить Торину, что тот позволяет ей вести слишком вольную для женщины жизнь.

К апрелю были расчищены завалы, укреплены порушенные Смаугом коридоры и залы, заново отстроены мосты и переходы. До жилых помещений руки дошли не сразу, и по первости, жизнь продолжалась в прежнем походном режиме. Гермиона кашеварила на кухне вместе с Бомбуром, посильно помогала в любой работе, к которой только соглашался ее подпустить Торин, а по ночам накрывала людей согревающими чарами и засыпала как убитая, не чувствуя твердости камня под своей головой.

Она не замечала смены дней, живя в этой бесконечной, но уже ставшей такой привычной, круговерти и колдовала, будто дышала, чувствуя, как с каждой толикой высвобожденного волшебства, она словно бы сердцем сродняется с камнем Одинокой Горы.

Жизнь вернулась в долину. Гермиона поняла это отчетливо, когда, выбравшись одним ранним утром под умытое дождем весеннее небо, увидела, как зазеленела Пустошь Смауга. В нагретых солнцем лужах деловито копошились разъерошенные чумазые воробьи. Сердце щемяще захолонуло от простоты и значимости этого праздника жизни.

Тогда-то ей и пришла в голову грандиозная идея. И в это же теплое солнечное утро Торин не досчитался под Горой не только своей волшебницы, но и таинственным образом испарившихся Кили, Фили, Ори и Бофура, который, как впоследствии выяснилось, прихватил с собой еще и Бифура, оказавшегося ненужным свидетелем, которому компания попалась на глаза, чтобы тот ненароком не выдал их.

Их не было три дня. За это время жизнь в Горе замерла, ибо в любом взгляде Торина явственно читалось желание убивать. Он успел передумать все, начиная с вторжения неведомого врага и заканчивая крамольной мыслью о том, что младший племянник надумал-таки и сбежал вместе с Гермионой. Правда, зачем они прихватили с собой еще четверых, Торин не знал.

Когда на исходе третьего дня, уже в сумерках, компания явилась в Эребор, подгорный король уже готовился отправить отряд на их поиски.

Гермиона сияла. Они принесли с собой... саженцы. Деревья местных пород, как те, что полтора века назад росли на склонах Одинокой Горы. Сосна, падуб, красный тис... Обыкновенная молодь с опушки Великого леса. Девушка уверила потерявшего дар речи Торина, что лесные эльфы обо всем знают и не имеют ничего против. А наутро, не откладывая дела в долгий ящик, развернула полномасштабную кампанию по садово-огородным работам.

Это было немного. Но молодые деревца так отчаянно потянулись к весеннему солнцу, так быстро устремились вверх, что старики, охая и дивясь на такое чудо, поговаривали, что дело тут прежде всего в магии.

Торин глядел на это диво молча, не находя ни слов, ни объяснений творящемуся безумию. Впрочем, чаще всего его взгляд задерживался на человеческой девушке, живущей в его королевстве.

Прошло уже четыре месяца после Битвы Пяти Воинств, а он все еще не мог найти в себе сил и поговорить с нею откровенно. Наблюдая за Гермионой, Торин все чаще ловил себя на мысли, что она счастлива в Эреборе, и молился Ауле, чтобы это действительно было так.

Но желания превращались в личных ночных демонов, мучили, маяли, грызли тело и душу. Все невыносимее хотелось прикасаться, узнать вкус дыхания, почувствовать биение сердца под своей ладонью... И все чаще, в болезненном полусне, вспоминалась та ночь в Имладрисе, на берегу Быстрой речки, где невыносимо короткие мгновения нечаянного объятия и единственный поцелуй, который он украл у нее и о котором она даже не знала, решили раз и навсегда его участь.

Торин не мог предать ее доверия. Он был готов ждать и надеяться, что девушка придет к нему по своей воле.

В апреле в Эребор пришли первые гномы из Эред-Луин. В основном, это были семьи и родные товарищей Торина, их близкие друзья. Гномы радостно встречали своих знакомых, шуму и толкотни под Горой заметно прибавилось.

Пришла и младшая сестра Торина Дис. Кили и Фили не помнили себя от радости — они очень скучали по матери.

Гермиона была повергнута в культурный шок. Первые несколько дней ей приходилось собирать в кулак всю свою силу воли, чтобы не слишком откровенно пялиться на Дис, Фрину и Катрини — первых гномок, которых ей довелось увидеть. О, да, Мерлин! Они действительно были бородаты. Торин в открытую потешался над ее интересом и закономерно закончил тем, что лишился собственной бороды. Магическим путем. Правда, на время, но достаточное, однако, для того, чтобы основательно повеселить весь Эребор.

Симпатичная чернокосая Дис с живыми с хитринкой глазами, похожими на спелую ежевику, оказалась не такой, как представляла ее Гермиона. Она была доброй и веселой, беззаветно любила сыновей, была категоричной с братом и неизменно по-матерински ласково относилась к ней, но порой бывала такой строгой, что Гермиона вновь чувствовала себя школьницей.

Гномиха начала с того, что разогнала привычные походные ночевки, объяснив это тем, что порядок, наведенный в жилых ярусах, вполне позволяет иметь каждому собственный угол, а не спать вповалку, будто стая бродячих собак.

Дис окончательно изгнала беднягу Бомбура с кухонь. К слову, Гермиона очень удивилась, узнав, что милая юная Фрина приходится толстяку невестой. Третья гномиха, Катрини, оказалась женой Глоина.

Несмотря на неуклонно растущую симпатию к девушке и даже выслушав ее историю, Дис не пожелала воспринимать ее, как пришелицу из другого мира и скидок делать, по-видимому, не собиралась. И с энтузиазмом взялась за дело. Точнее — за ее перевоспитание. А именно — за шитье платья для Гермионы, весьма категорично заявив, что та носит совершенно непотребные для женщины штаны с рубахой. Девушка попыталась было возразить, но встретилась со стеной, еще более непробиваемой, чем Торин, потому, что упрямая гномиха никак не хотела взять в толк доводы волшебницы по поводу удобства той или иной одежды.

И через некоторое время Гермиона сдалась. И стала носить темно-синее платье с широкими рукавами и разрезами по бокам, виртуозно изукрашенное серебряной нитью, под которое полагалось носить длинную белую рубашку с глухим воротом.

Дис была довольна. И с типично женской проницательностью заметила, что ее брат был доволен еще больше.

Торин относился к Гермионе с неизменной теплотой, бережно и ненавязчиво приглядывая за ней, продолжая оберегать и заботиться. Благодаря ему, несмотря на настороженное отношение к ней многих гномов, она ни минуты не чувствовала себя чужой.

Но иногда его поведение сбивало с толку и огорчало ее.

Она часто бывала в Дейле, причем не видела в этом ничего особенного и ходила туда в одиночку, вела разговоры с Бардом, наблюдала за строительством, понемногу помогая магией, и продолжала это делать даже тогда, когда заметила, что ее отлучки не радуют Дис и ее брата. Но, когда она стала собираться в Эсгарот, чтобы повидаться там с Леголасом, то встретилась с препятствием в лице Торина, который вознамерился не позволить ей это. Гермиона, справедливо рассудив, что она вполне может решить за себя сама, стала упорствовать, и закончила тем, что оказалась запертой в собственных комнатах, а после и вовсе получила категорический запрет выходить из Горы без сопровождения. Гермиона поначалу не восприняла его всерьез, но Торин свое слово сдержал, и при первой же ее попытке выйти через Северные ворота, ей перекрыли дорогу немного смущенные, но решительно стоявшие на своем стражники.