И вот Судьба взбунтовалась, решив положить конец тихому существованию хоббита неожиданно, нежданно и негаданно дождливым летним утром. И сделала это так, что жизнь бедного Бильбо никогда уже не стала прежней.

С раннего утра небо хмурилось свинцовыми, время от времени погрохатывающими тучами, дождь попеременно то слегка моросил, то лил так, будто разверзлись все хляби небесные, ветер выл в ветвях ив, яростно сдирая с них последние пушистые сережки.

Бильбо высунулся в окошко и, скорбно оглядев ранее роскошный, а ныне вымокший и жалкий цветник, с досадой захлопнул круглую ставенку.

Он не любил дождь. В сырую погоду у него начинала ныть поясница, появлялся жуткий насморк и решительно портилось настроение. К тому же господин Беггинс любил после сытного завтрака выкурить трубочку-другую, сидя на лавочке в своем цветущем палисаднике да пуская тонкие колечки дыма, и поразмышлять о своем. А сегодняшнее ненастье сводило на нет все эти приятные и беззаботные планы.

Снова грохотнул гром, и Бильбо зябко поежился.

Природа сошла с ума, — подумал он. Непременно погожий июнь в Хоббитоне неожиданно сменился стихийным бедствием. Причем случилось это не далее как этим утром. Голубое небо в минуту заволокли низкие тучи, а солнечный свет сменился вспышками молний.

Бильбо недовольно крякнул и еще раз покачал головой. Странная непогода, определенно, очень странная. Хоббит пожарче растопил камин, пошвыряв в огне чугунной кочергой, и, справедливо рассудив, что в такую погоду чашечка травяного чая и пирог с тмином — лучшее, что только можно выдумать, собрался было вернуться в столовую.

Тут его внимание привлек странный звук, донесшийся с улицы и ничуть непохожий на раскат грома. Бильбо насторожил уши. Нет, определенно не гром. Это был глухой удар. В его собственную дубовую дверь.

Бильбо был весьма осторожный хоббит. Он опасливо подкрался к окну и, вытянув шею на манер любопытного гуся, глянул на улицу...И в мгновение переменившись в лице, бросился отпирать.

На пороге Бэг-энда в глубоком обмороке лежала совершенно мокрая, до нелепости странно одетая девочка. Человеческая девочка, — машинально отметил Бильбо. Глухой удар в дверь усадьбы довольно исчерпывающе объяснял происхождение здоровенной шишки на ее белом лбу.

— Леди?! Леди, вы меня слышите? — пролепетал хоббит. — Да что же это тут творится?!

Склонившись над своей находкой, Бильбо осторожно похлопал ее по щекам, пытаясь привести в чувство, и, не преуспев, выпрямился и возопил:

— Леди, вы, между прочим, лежите в луже, а она, смею заметить, мокрая и холодная, я уже не говорю о том, что грязная!

Поняв, что он несет сущую околесицу и обругав себя идиотом, а еще проклиная все на свете и постаравшись не думать о том, что за невидаль делается этим утром в его усадьбе, Бильбо подхватил девочку подмышки и, кряхтя, втащил в прихожую.

Она конечно была абсолютно крошечной для человеческой девчонки, но он, Бильбо, был хоббит, а это означало, что несмотря на прекрасную наследственность (старик Тук из Приречья, его родня по матери, был высочайшим хоббитом и даже, говорят, мог ездить на лошади), росту в нем было всего четыре фута, против девчонкиных пяти с хвостиком.

Бильбо привалился к стене, переводя дух. И в ужасе понял, что следы, которые оставило на его полу тело девочки, не столько мокрые, сколько красные от ее крови.

По счастью, в комоде запасливого хоббита было предостаточно средств первой помощи, и ему не составило труда промыть ссадины и царапины его гостьи. Гораздо больше Бильбо беспокоил длинный кровоточащий порез, пересекающий ключицу и спускающийся ниже, к левой груди. Из него беспрерывно сочилась кровь и никак не желала останавливаться. Здесь не обойтись без королевского листа, — подумал Бильбо, роясь в аптечке. Старые запасы еще должны были сохраниться.

Наконец котелок вскипел, отвар был готов и теперь распространял по Бэг-энду крепкий свежий дух, похожий на запах леса после грозы. Хоббиту даже показалось, что его настроение улучшилось, а тревога рассеялась.

Девчонка была мокрой. Насквозь. Бильбо не радовала возможность лечить ее еще и от воспаления легких, поэтому он рассудил, что попробовать ее раздеть — не так уж и страшно, особенно если учесть, что одежда на ней и так — сущий срам, разве ж леди такое носят? Рубашка чуть не до середины расстегнута, а юбка выставляет на показ голые ноги, краснея, думал Бильбо. Интересно, а обувь она где потеряла? Наверное там, где ей синяков да шишек понаставили. Если бы у Бильбо была дочь, да вздумала когда-нибудь напялить такую юбку, он бы отхлестал ее по ногам крапивой.

Неожиданно он почувствовал в кармане юбки что-то длинное и твердое. Это оказалась деревянная палка, изрезанная непонятными рунами. Он задумчиво повертел ее в руках и, пожав плечами, положил на прикроватную тумбочку. Очнется — разберется сама.

В том, что очнется, Бильбо не сомневался. Раны, промытые отваром ацелас, сразу подсохли, несколько глотков, что он с грехом пополам влил бесчувственной девчонке в горло, вернули ей цвет лица и погрузили в здоровый крепкий сон.

Он поправил пуховое одеяло, в которое тщательно укутал девочку, и без сил плюхнулся на пол рядом с кроватью. Слишком много событий для одного хоббита этим утром. Бильбо даже не заметил, как голова его склонилась к плечу, и он уплыл в сон.

Мечты — незабвенны,

Родные — неверны,

Душа — неспокойна,

Печаль — недостойна,

А жить научиться непросто и больно.

Разум Гермионы стремился по спирали все выше и выше, словно бы поднимаясь со дна глубокого темного колодца к свету и тихим посторонним звукам, которые улавливало ее затуманенное сознание. Я упала в Завесу, я должна быть мертва. Однако Гермиона определенно не чувствовала себя мертвой, напротив, ей было даже слишком уж хорошо сейчас. Очень тепло, уютно, и она бы могла поклясться, что чувствует на своем лице теплый душистый ветерок и слышит тихий птичий щебет. Она пошевелилась и открыла глаза.

Я упала в Завесу.

Гермиона приподняла голову. Она лежала в уютной маленькой постели, на чертовски мягкой перине, под теплым одеялом, более всего напоминающим белоснежную пену и, по всей видимости, совсем не собиралась умирать. И рядом с кроватью действительно было маленькое круглое окошко с хорошенькими кружевными занавесками и приоткрытой створкой, сквозь которое виднелся кусочек солнечного голубого неба и потрясающе зеленой с яркими пятнами цветника улицы. Да, Тото, я думаю, мы больше не в Канзасе, — подумала она, осторожно сползая с кровати.

Обстановка комнаты, перенасыщенная мелочами и деталями, наводила на мысли о Викторианской Англии, а уют и абсолютный порядок — об аккуратности и чистоплотности ее хозяина. Гермиона окинула комнату быстрым взглядом. Никакого электричества, только свечи и масляные светильники. Не магглы, вероятно. Значит, друзья успели к ней, или она не успела упасть в Арку. Ее вытащили из Отдела Тайн, и мадам Помфри залечила ее раны, а теперь они все в безопасности, скрываются в подполье... Вот только это место не было ни Хогвартсом, ни Норой, ни площадью Гриммо. Еще одно тайное убежище из арсенала Дамблдора? Дом Тонксов или лесной коттедж Люпина?

Пока Гермиона пыталась сложить два и два, осматриваясь в новом месте, за дверью послышались легкие шаги, и она уже почти бросилась вперед с воплем «Гарри!», как вдруг остановилась, как вкопанная, пораженно взирая на крошечного босоногого человека, вошедшего в комнату. В руках он держал чашку с дымящимся пряно пахнущим напитком. Он выглядел как вполне взрослый мужчина средних лет, кудрявый и светловолосый, с приятным округлым слегка простоватым лицом, однако ростом не больше десятилетнего мальчика. Что особенно поразило Гермиону, так это его огромные босые ступни, заросшие густым рыжеватым мехом.