— Ради себя...!

Балин в испуге отшатнулся. Торин подумал, что услышь он от своего друга такое рычанье, вообще поспешил бы ретироваться.

— Что, прости?..

— Я сделал это ради себя, — тихо повторил Торин, уже не глядя на Балина. — Там, в Лихолесье, меня накрыл приступ эгоизма, и я наломал дров. Предупреждая твой следующий вопрос — да, я полностью осознаю, что делаю, но влип при этом настолько, что остановиться смогу вряд ли. Когда я замечаю взгляд любого из вас, направленный на нее, мне хочется убивать. Одному Ауле известно, чего мне стоило не перерезать горло Трандуилу. И я не уверен, что этой участи избегнет его сын.

Балин быстро справился с удивлением, улыбнулся и похлопал друга по плечу.

— Все наладится, Торин, — сказал он. — Мне понятно твое состояние, но спешу тебя заверить — не произошло ничего, выходящего из ряда вон. Откровенно говоря, я рад за тебя. Один вопрос — ты собираешься дать ей выбор?

— Нет. И ненавижу себя за это.

— Тогда повторяю еще раз — поговори с ней. Конечно, не сейчас, а когда разберемся с целью нашего путешествия, если ты еще помнишь о ней, — не удержался он от сарказма. — Эмин — не одна из наших женщин, она не знает наших законов, поэтому постарайся ее не пугать.

— Ты всерьез уверен, что эту девушку что-то способно напугать? — усмехнулся Торин.

— Она храбрая и бесстрашная, и будь она хоть тысячу раз волшебницей, это не отменяет того, что она — женщина. И слабее, чем кажется, — возразил Балин. — Будь рядом. Не оставляй ее в одиночестве и не давай чувствовать себя чужой в нашем мире. Пусть сама поймет, что ее дом в Средиземье. И, ради Ауле, хватит с ней ссориться! Это не способствует налаживанию отношений. Сделаешь все правильно — и будет тебе счастье, а у нас наконец появится королева. А Кили... — Балин тяжело вздохнул. — Твой племянник очень молод, Торин. Молодость отходчива. Со временем он поймет и простит тебя.

Балин поднял лицо к небу, вглядываясь в мерцающие звезды. Луна заливала островерхие крыши Эсгарота своим потусторонним серебристым светом. Эта ночь, лунная дорожка на воде и тихий шепот озера — все вселяло в сердце старого гнома непривычный в последнее время покой.

— Взгляни, Торин, — проговорил он. — Ты знаешь, как на нашем небе появились звезды и луна? Кто их создал? Вряд ли кто-то об этом всерьез задумывается. Так почему же ты так обеспокоен тем, что чувствует твое сердце? Это чувство такое же древнее, как вот это ночное небо. Я знаю, что мы, гномы, не склонны верить во всякую эфемерную чепуху, подобно эльфам, но хоть раз, ради самого себя, не копайся в причинах, прими тот факт, что судьба иногда играет по своим правилам. И, да, люби, просто люби.

Молчит огромный зал приемов,

И паутину вьет паук.

Гул эха там — раскаты грома,

А песня ветра — скорбный звук...

Гермиона проснулась в темноте, разбавленной лишь молочным лунным светом, что лился в комнату сквозь морозные узоры на оконном стекле. В его тусклых белых струйках танцевала пыльная муть. Сна не было ни в одном глазу, девушка чувствовала себя бодрой и свежей, будто и не было клубка тревожных сновидений и страхов, беспокоивших ее с вечера.

А еще ей было не просто тепло, а по-настоящему жарко.

Потягиваясь, будто кошка, она выбралась из уютного теплого гнезда, с удивлением обнаружив поверх себя еще и отороченный мехом плащ Торина. Тяжелый холодный воздух комнаты быстро пробрался под влажную от пота рубашку, и разморенная сном и теплом Гермиона, мгновенно покрылась гусиной кожей. Зябко передернув плечами, она завернулась в плащ снова.

В комнате забористо храпели. Странно, но за последние пару месяцев она настолько привыкла к этому звуку, что собственные мысли мешали ей заснуть гораздо чаще.

Первым делом она отыскала Бильбо, который спал, зажатый между Бомбуром и Бофуром. Последний пожертвовал простудившемуся хоббиту самое дорогое — свою ушанку. Почти на ощупь девушка нашла его лоб рукой. Он был влажным и липким, но жар уже успел спасть. Гермиона в очередной раз порадовалась своей щепетильности и запасливости, что заставили ее взять из Бэг-энда много полезных вещей, в том числе и пузырьки с приготовленными ею зельями.

Осторожно перешагивая через спящих гномов и стараясь при этом никого не разбудить, будто бы что-то вообще могло разбудить крепко спящего гнома, Гермиона на цыпочках добралась до двери, попутно отметив, что ни Торина, ни Леголаса в комнате нет, открыла ее и вышла на заиндевевшее от мороза крыльцо. И, как и ожидала, обнаружила там еще одного, страдающего бессонницей.

Торин уже долгое время оставался здесь один, застыв недвижной тенью и погрузившись в размышления. Он почти не ощущал холода, напротив, свежесть морозного воздуха наводила ясность в мыслях, помогая разложить по полочкам события последних дней и собственные душевные тяготы. Гермиона была последней, кого Торин ожидал бы увидеть здесь и сейчас, но почему-то понял, что это она, едва только скрипнула дверь, и облако теплого пара вырвалось наружу.

— Я думал, ты будешь спать до самого утра, — сказал Торин, не поднимая головы и не глядя на нее. — Похоже, что с вечера тебя мучили кошмары.

— И холод, — добавила Гермиона, приблизившись. — Спасибо, что укрыл меня.

— Стук твоих зубов мешал мне спать, — полушутя полусерьезно заметил он, и добавил: — Зато мистер Беггинс, похоже, чувствовал себя замечательно. Ты возишься с ним, как с писаной торбой. И ему это нравится.

— Он предложил мне гостеприимство через пару часов после того, как узнал мое имя. Он поверил в историю, которую я ему поведала, несмотря на ее очевидную бредовость. И не задумываясь пустил меня в свою жизнь и в свое сердце. Тут нет более важного для меня человека, Торин.

Я тоже хочу стать важным для тебя.

— Вы удивительно хорошо спелись, — вслух заметил он. — Хоббит и человеческая магиня из другого мира... Вы неустанно заботитесь друг о друге и близки как отец и дочь.

— Скорее, как брат и сестра.

Торин сделал шаг вперед, выступая из густой тени в полосу лунного света, и Гермиона неожиданно для себя смутилась под его пристальным взглядом.

— Ты, должно быть, пришел сюда, чтобы побыть в одиночестве, а я помешала, — пробормотала она, отводя глаза и торопливо стягивая с плеч плащ. — Ночь морозная. Возьми, а не то придется возиться не только с Бильбо.

— Я привычен к холоду. И если бы я искал уединения, я сказал бы тебе об этом сразу. Кажется, сегодня я не буду против приятной компании. К тому же, тут хватит места и для двоих.

— Тут?

— Под моим плащом достаточно места для нас обоих, — осторожно пояснил он. — До рассвета недолго, скоро под солнцем заблестит снег на вершине Одинокой Горы. Останься, если все равно не хочешь спать.

Гермиона помедлила с минуту, обдумывая предложение, потом кивнула и несмело шагнула к Торину, позволяя ему накрыть ее полой своего плаща.

— Так мистер Беггинс не ошибается? Ты действительно собираешься вернуться с ним в Шир, когда закончится путешествие? — спросил Торин. Его дыхание шевелило ее волосы и щекотало шею.

— Да, если не найдутся Врата. Откровенно говоря, я бы не слишком надеялась, что это случится. А к жизни в Хоббитоне я привыкла. Буду варить зелья и лечить местных жителей от простуды, а по выходным печь для дяди грибные пироги.

— Так те, которыми Бильбо угощал нас тогда — дело твоих рук? Я впечатлен.

— Не знала, что Торин Дубощит умеет шутить, — поддела его Гермиона.

Торин неожиданно беззвучно рассмеялся, и девушка скорее почувствовала это, чем услышала.

— И в мыслях не было.

Гермиона рассмеялась вместе с ним. В одно мгновение ей показалось, что стоять вот так, ночью, в объятиях сурового гномьего короля, разделяя с ним островок тепла под черно-сизым зимним небом с россыпью незнакомых созвездий и чужих звезд — есть самое естественное, что только можно выдумать. Она не могла понять природу этого почти забытого ощущения покоя, защищенности, которое исчезло еще со смертью ее родителей, словно бы ничто худое в этом мире не могло коснуться ее. Торин действительно заботился о ней.