Только его голос.

И моя дрожь.

— Женщину, — выдохнула я. — Она сама вошла. В круг. Вы сказали уйти. Потом — «стой». Потом… вы сняли маску.

Пальцы на моих плечах сжались сильнее.

На секунду.

Очень коротко.

Но я почувствовала.

— И? — спросил он тише.

Я подняла на него взгляд.

Белая маска.

Черная тень за спиной.

Пар.

И сотня чужих глаз вокруг.

— Я не увидела лицо, — прошептала я. — Только свет. И боль. Как будто это не лицо, а разрыв.

Тишина в прачечной стала абсолютной.

Никто не двигался.

Никто не дышал громко.

Каэль медленно отпустил мои плечи.

Повернулся к остальным.

— Все вон.

Герд открыл рот, вероятно, чтобы возразить. Передумал.

Хель отступила первой. Потом Лис. Потом Томас, крестясь на ходу. Через несколько секунд в прачечной остались только мы трое: я, Каэль и Иара.

Пар медленно оседал. Простыни почти не качались.

Я сидела на полу среди мокрого белья и чувствовала себя так, будто меня вывернули наизнанку.

— Это была не случайная вспышка, — сказала Иара. — Она вошла в ткань глубже обычного.

— Потому что связь сорвалась на снятии маски, — глухо отозвался Каэль.

Я перевела взгляд на него.

— Это была та, что сбежала?

Он помолчал.

— Нет.

— Тогда которая?

Пауза.

А потом он сказал:

— Первая.

У меня внутри все оборвалось.

— Первая из трех?

— Да.

— И она умерла?

Он смотрел на меня сквозь маску.

— Да.

Я медленно поднялась, опираясь рукой о стол.

Ноги дрожали, но держали.

— Значит, женщины умирали не потому, что вы были чудовищем, — сказала я тихо. — А потому, что происходило что-то в тот момент, когда вы снимали маску.

Каэль не ответил.

И именно это стало ответом.

Я сделала шаг к нему.

— Что у вас на лице?

— Не сейчас.

— Нет. Сейчас.

— Элиана.

— Я слышала, как вы говорили ей уйти. Вы не хотели этого. Но она все равно вошла. И потом что-то сорвалось. Значит, дело не только в Пределе. Не только в ритуале. Дело в вас.

Он молчал.

Я чувствовала, как Иара напряжена рядом, как натянута струна. Но не вмешивается.

Потому что поздно.

Потому что правда уже полезла наружу.

— Это проклятие? — спросила я. — Печать? Лицо не человека? Что?

И тогда Каэль очень тихо сказал:

— Это наследство.

Меня пробрало.

Не от ответа.

От интонации.

Так говорят не о магии. И даже не о чудовищах.

Так говорят о ненавистном родстве, от которого нельзя отказаться.

— Вашего отца? — спросила я.

Он не двинулся.

Но что-то в нем стало жестче.

— Да.

— И если вы снимаете маску в круге, связь ломается?

— Не всегда.

— Но слишком часто, чтобы я случайно пропустила это слово.

Он подошел к столу и поднял упавшую простыню.

Смотрел на мокрую ткань, будто на давно проигранный спор.

— Если женщина входит в круг, не зная, что именно увидит, — сказал он, — Предел может принять не ее кровь, а ее страх. Тогда ритуал превращается в пролом.

— И пролом ее убивает.

— Иногда сразу. Иногда позже.

Я стояла молча.

Пар медленно таял.

Вода в чанах глухо булькала, как будто этот разговор давно ждал именно такого места — не библиотеки, не зала, а прачечной, где никто не умеет стирать кровь до конца.

— Значит, предупреждение у окна… — начала я.

— Было не о том, что я тебя трону, — сказал он. — А о том, что ты увидишь раньше времени.

Я закрыла глаза на секунду.

Потом открыла.

— А если увижу вовремя?

Теперь он посмотрел прямо на меня.

Долго.

Очень.

— Тогда, возможно, ты останешься жива.

У меня во рту стало сухо.

Вот оно.

Не флирт.

Не игра.

Не местная мрачная эротика под вывеской древнего права.

Прямая, холодная, страшная правда: моя жизнь может зависеть от того, когда и как я увижу его лицо.

— И корона знает это? — спросила я.

— Частично, — сказала Иара.

— Поэтому хочет кровь. Поэтому торопит. Поэтому увозила Северайн.

Каэль ничего не сказал.

Но теперь этого и не требовалось.

Я уже видела картину.

Не целиком. Но достаточно, чтобы понять: для столицы я не женщина и не невеста. Я — повторение старой ошибки. Или последняя возможность ее довести до конца.

Я вдруг поняла, что все еще стою слишком близко к нему.

К мужчине, чья маска, возможно, и правда отделяет человека от пролома.

К мужчине, который велит не подходить — и тем самым заставляет подходить ближе в мыслях.

Это было опасно уже само по себе.

— Мне нужно сесть, — сказала я.

Иара сразу подвинула стул.

Я села.

Голова все еще гудела, но мысль внутри уже собиралась в нечто острое.

— Значит, так, — произнесла я, глядя на них обоих. — С этого момента я хочу знать все про трех женщин. Без ваших красивых пауз. Без «не сейчас». Без «позже». Их имена, что они видели, почему умерли, как сбежала третья, что случилось с Северайн и почему вся эта история пахнет не просто магией, а семейной резней, которую корона прячет под брачным правом.

Иара медленно выдохнула.

Каэль стоял неподвижно.

Потом сказал:

— Хорошо.

Я моргнула.

Слишком быстрое согласие мне не понравилось.

— Правда?

— Да.

— Где подвох?

— В том, что после этого ты уже не сможешь делать вид, будто у тебя есть дорога назад.

Вот и он.

Подвох.

Я посмотрела на мокрую простыню в его руках.

На пар вокруг нас.

На маску, за которой, кажется, пряталось не уродство, а слишком опасная правда.

И впервые за все это время поняла вещь, от которой стало совсем нехорошо:

кровь, которая узнает меня, может однажды узнать и его раньше, чем я успею решить, хочу ли вообще быть с ним связанной.

Прачечная опустела не сразу.

Даже после приказа Каэля люди уходили так, будто боялись повернуться к нам спиной. Томас выскользнул первым, почти бегом. Лис — следом, с лицом человека, который сегодня будет молчать до вечера, а потом все равно расплачется на кухне. Герд задержался у двери на полсекунды дольше прочих, словно хотел что-то сказать, но передумал. И только Хель, уходя последней, остановилась у чана, перекрестила пар над водой тем самым странным северным знаком и бросила на меня взгляд, от которого стало ясно: старуха уже решила, кем я здесь стану. И ее решение мне не понравилось бы.

Когда дверь за ней закрылась, прачечная словно стала меньше.

Теснее.

Остались только пар, белье, горячая вода, мы трое — и правда, которую больше нельзя было вытаскивать из людей по кускам.

Каэль все еще держал в руках простыню.

Потом молча сложил ее, положил на стол и посмотрел на меня.

— Наверх, — сказал он.

— Нет, — ответила я сразу.

Иара чуть качнула головой, будто ожидала именно этого.

— Здесь, — продолжила я. — Раз уж ваши тайны так хорошо чувствуют себя среди простыней и крови, то и рассказывайте здесь.

— Это не место для такого разговора.

— А для смертей ваших невест место нашлось.

Он замолчал.

Я сидела на жестком деревянном стуле, сжимая подлокотники, чтобы пальцы не дрожали так заметно. После видения внутри все еще стояла мерзкая пустота, как после сильной потери крови или долгого крика. Но именно поэтому я не собиралась двигаться. Не хотела давать им привычное преимущество: увести, уложить, отложить разговор до более удобного момента, когда человек снова соберет лицо и станет вежливее.

Нет.

Сейчас.

— Ты хочешь имена, — сказал Каэль. — Хорошо. Первая — Мирена Таль. Дочь западного дома, связанного с зимней печатью по материнской линии. Девятнадцать лет. Ее привезли сюда четыре года назад.

— Она та, что вошла в круг сама?