Меня учили трем вещам.

Улыбаться, даже если страшно.

Молчать, даже если больно.

И ни при каких обстоятельствах не портить чужой праздник.

Поэтому в тот миг, когда под моими ногами дрогнул каменный пол, когда в висках ударило так, будто кто-то со всей силы захлопнул дверь прямо внутри головы, а мир с оглушительным хрустом распался на свет, звон и чужие голоса, — первое, что я сделала, это попыталась удержаться на ногах и не уронить бокал.

Глупо, конечно.

Потому что никакого бокала в моей руке уже не было.

Как и ресторана, где пять секунд назад под потолком висели гирлянды теплых лампочек, пахло розами и дорогим парфюмом, а ведущий, улыбаясь слишком белыми зубами, объявлял: «Просим всех встать, начинается церемония».

Я моргнула.

И увидела над собой не стеклянный купол банкетного зала, а высокий, уходящий в сумрак свод из темного камня.

Не музыка.

Колокола.

Не шепот гостей.

Молитва.

Не кремовые платья подружек невесты.

Ряды женщин в серых капюшонах.

Я стояла посреди огромного храма.

В белом.

В чужом теле или в своем — я тогда еще не понимала. Но платье точно было не моим. Оно не напоминало современное свадебное, нет. Слишком тяжелое, слишком плотное, слишком холодное на коже. Корсет стягивал ребра так, что трудно было вдохнуть. Юбка волочилась по полу, вышитая серебряной нитью и какими-то незнакомыми символами, а на голове лежал тонкий обруч, от которого виски ломило так, будто металл впился прямо в кость.

Передо мной стоял мужчина.

Высокий, светловолосый, в темно-зеленом камзоле с золотой вышивкой. Красивый. Даже слишком красивый — такой, о каких говорят «благородное лицо». Четкие скулы, прямой нос, рот, сжатый в линию терпеливого раздражения. Он смотрел на меня так, будто я уже успела его унизить, хотя не произнесла ни слова.

А между нами — седой старик в длинных церемониальных одеждах держал раскрытую книгу.

— Леди Элиана, — сказал он громко и с нажимом, словно повторял не впервые. — Вы подтверждаете согласие стать супругой лорда Адриана де Вальтера перед ликом Светлой Матери и по закону короны?

Элиана?

Я открыла рот, но вместо ответа наружу вырвался только хриплый вдох.

Храм качнулся.

В голову вдруг ударило чужое — не воспоминание даже, а обрывки: шелест ткани, ледяные пальцы служанки, запах ладана, шепот: «Только не смотрите вниз, миледи», тяжесть обруча, женский плач за стеной, и еще — страх. Такой густой, будто его можно было пить.

Я вцепилась пальцами в юбку.

Нет. Нет, этого не может быть. У меня просто паническая атака. Потеря сознания. Галлюцинация. Наверное, слишком душно, слишком много шампанского, слишком мало сна. Сейчас я проснусь дома, уткнусь лицом в подушку и буду вспоминать это как бред.

Только подушкой здесь и не пахло.

Пахло воском. Сырым камнем. Смолой факелов. И еще — кровью.

Еле уловимо, но ясно.

— Миледи? — голос старика стал холоднее.

Весь храм ждал.

Я чувствовала сотни глаз. Любопытных. Равнодушных. Злорадных. Напряженных. Все смотрели не на невесту — на сцену. На ритуал, в котором от меня требовалось только вовремя произнести нужные слова.

Рядом, на первой ступени помоста, стояла женщина в багряном платье. Красивая, сухая, с тонким лицом и тяжелым взглядом. На ее шее блестел рубин размером с перепелиное яйцо. Она смотрела на меня без сочувствия, как надзиратель на заключенную, которая медлит перед подписью.

— Отвечайте, — негромко произнесла она. — Вы позорите дом.

И в этот момент чужое имя внутри меня наконец соединилось с телом.

Элиана.

Так звали ту, чьи руки были сейчас моими — тонкие, белые, с царапиной у большого пальца. Так звали девушку, которую наряжали сегодня в невесту. Так звали ту, на место которой я каким-то невозможным образом провалилась.

Я судорожно сглотнула.

— Я… — начала было я.

И двери храма распахнулись.

Не просто открылись. Их ударило о стены с такой силой, что по залу прокатился грохот, заглушив молитвы, шепот и даже звон колоколов.

Холод ворвался внутрь первым.

Резкий. Северный. Живой.

Пламя факелов дернулось, будто испугалось. Женщины в капюшонах ахнули и попятились. Кто-то из мужчин схватился за рукоять меча — скорее по привычке, чем из смелости.

А затем в храм вошли они.

Пятеро всадников в черной броне, покрытой инеем, будто только что проехали сквозь метель. На плащах — серебряный знак, похожий на корону из шипов. Лиц не видно: шлемы закрывали их до подбородка, и лишь прорези для глаз тускло блестели.

Они вошли медленно, не торопясь, как люди, которые точно знают: никто не посмеет их остановить.

Всадников сопровождал еще один.

Без лошади. Пеший.

Слишком высокий для обычного человека. Плечи широкие, как у статуи из черного гранита. На нем не было церемониальных цветов, только длинный темный плащ поверх доспеха, а лицо скрывала гладкая маска — не железная, не серебряная, а какая-то странная, матовая, будто выточенная из кости. Белая. Без выражения. Без жалости.

Он не поднимал голос. Не оглядывался. Не размахивал оружием.

И именно поэтому от него по храму пошел настоящий ужас.

Я почувствовала, как стоящий напротив меня жених побледнел.

Старик с книгой осекся на полуслове.

Женщина в багряном платье напряглась так, будто ей в позвоночник вбили стальной стержень.

Незнакомец остановился у подножия алтаря.

Тишина стала такой плотной, что я услышала, как где-то на галерее кто-то уронил четки.

Потом мужчина в белой маске заговорил.

— Продолжайте, — сказал он.

Низкий голос. Ровный. Без крика. Без угрозы.

Только от этих двух слогов по моей спине медленно, очень медленно сполз лед.

Старик у алтаря с трудом облизал губы.

— Милорд, — выдавил он и поклонился слишком быстро, слишком низко. — Мы… не ожидали вашего прибытия.

— Это не новость, — отозвался тот. — Однако закон существует не для того, чтобы его ожидали. Он существует для того, чтобы его исполняли.

Мне не понравилось, как после этих слов дрогнул храм.

Нет, не стены.

Люди.

Почти физически.

Красивый жених рядом со мной сжал челюсть.

— Эта церемония уже одобрена короной, — произнес он, и голос у него оказался приятный, уверенный, с хрипотцой. Голос человека, привыкшего, что его слушают. — Север не вмешивается в браки южных домов.

Человек в маске повернул голову.

Очень медленно.

И почему-то именно это движение показалось страшнее любой угрозы.

— Север вмешивается, — сказал он, — если невеста приносит с собой право, принадлежащее моему имени.

По залу пронесся шепот.

Я ничего не понимала.

Вообще ничего.

Но, судя по тому, как застыли все вокруг, эти слова значили достаточно, чтобы испортить свадьбу, судьбу и, возможно, жизнь.

Женщина в багряном платье сделала шаг вперед.

— Милорд Морвейн, — произнесла она, и я впервые услышала его имя. — Вы прибыли без приглашения в дом короны и прерываете освященный союз. Не думаю, что даже старые договоры дают вам право—

— Думаю, — перебил он спокойно.

Она замолчала.

И я с изумлением поняла: эта женщина привыкла, чтобы замолкали другие. Но сейчас — замолчала сама.

Старик нервно перелистнул страницу книги.

— Закон… действительно сохраняет за северным престолом, — начал он дрожащим голосом, — право… право первого предъявления на невест благородной крови, если в ее роду есть печать…

Он не договорил, потому что я вдруг услышала собственный голос:

— Какое еще право?

Все обернулись ко мне.

Поздно.

Слишком поздно вспоминать, что невесты здесь, кажется, не должны перебивать мужчин, церковь и древние законы.