— Эй, — сказала я, не поворачивая головы. — Милорд.

Он остановился рядом.

— Что?

— Если у вас тут принято приходить за невестой с отрядом и древними законами, — медленно проговорила я, — то сразу предупреждаю: покорной жены у вас не будет.

На улице завыл ветер.

Его люди замерли.

А потом он ответил, и голос его впервые стал чуть живее — темнее, глубже, с едва уловимой насмешкой под холодом:

— Меня это вполне устраивает.

Я повернулась к нему.

— И еще одно.

— Говори.

— Я не ваша.

Теперь пауза была длиннее.

Он смотрел на меня сквозь белую маску, и я вдруг почувствовала, что именно сейчас, на пороге храма, в эту секунду, решается что-то намного большее, чем судьба одной свадьбы.

— Это мы тоже проверим, — сказал он.

Он взял меня за руку.

И от одного этого прикосновения — сквозь перчатку, сквозь ткань, сквозь холод — по коже пробежала такая странная дрожь, будто нечто древнее, спавшее внутри этого тела, узнало его раньше, чем я успела испугаться.

Снаружи храма нас ждала черная карета.

Небо над городом затянули тучи, тяжелые, как мокрая шерсть. На башнях кричали вороны. Флаги на ветру рвались так, будто сам воздух хотел выдрать их с древков. Люди на площади падали на колени, едва завидев человека в белой маске.

Не из любви.

Из ужаса.

Я села в карету, потому что выбора не было.

Он занял место напротив.

Дверца захлопнулась.

Снаружи заскрипели колеса.

Храм, алтарь, сорванная свадьба, лорд Адриан, багряная леди, весь этот блестящий южный мир — все осталось за мутным стеклом, быстро уходя назад.

Некоторое время мы ехали молча.

Я смотрела на него.

Он — на меня.

И наконец я спросила:

— Кто вы такой?

Карета качнулась на повороте.

Он не ответил сразу.

Потом медленно снял перчатку с правой руки. На пальцах, на костяшках, у самого запястья тянулись тонкие белесые шрамы, похожие на следы старых ожогов. Не человеческие. Слишком ровные. Слишком глубокие.

Затем он положил ладонь на белую маску.

Но не снял.

— Тот, за кого тебя всегда собирались отдать, — сказал он.

Я стиснула зубы.

— А если я скажу, что лучше умру?

Он опустил руку.

И ответил так спокойно, что у меня внутри все похолодело снова:

— В моем королевстве, Элиана, смерть — не худшее, чего стоит бояться невесте.

Карета мчалась на север.

В темноту.

К чудовищу.

И впервые за все это безумие я поняла главное: меня не украли у алтаря.

Меня забрали туда, где кто-то давно ждал именно меня.

Дорога на север пахла не путешествием.

Она пахла бегством, приговором и чужой волей.

Карета шла быстро, слишком быстро для разбитого зимнего тракта. Колеса не вязли в грязи, не скрипели на камнях, не подпрыгивали на колдобинах так, как должны были. Иногда мне казалось, что мы вообще не касаемся земли, а скользим по ней, как черная тень по льду. За окном мелькали голые деревья, редкие часовни у дороги, низкое небо и поля, над которыми кружили вороны. Чем дальше мы уезжали от столицы, тем меньше становилось жилья, людей и хоть каких-то признаков привычной жизни.

Зато холода становилось больше.

Он сидел напротив, неподвижный, как статуя на гробнице.

Белая маска, темный плащ, руки на подлокотниках. Не мужчина — воплощенное «не трогай». Даже в тесном пространстве кареты он умудрялся занимать так много места, будто вместе с ним внутрь вошел весь север. Угроза, холод, власть — все это ехало со мной на одном сиденье.

Я уже минут десять пыталась решить, чего хочу больше: броситься на него с кулаками или сделать вид, что его не существует.

В итоге выбрала третье.

— Если вы считаете, что я буду молчать до самого замка, — сказала я, — то сильно ошибаетесь.

Он перевел на меня взгляд.

Даже не видя глаз, я это почувствовала.

— Я уже понял, — ответил он.

— Тогда начнем с простого. Как вас зовут?

— Тебе уже назвали мое имя в храме.

— Я хочу услышать его от вас.

Мгновение тишины.

Потом:

— Каэль Морвейн.

Имя легло в воздух тяжело, как меч на стол.

Каэль.

Морвейн.

Даже звучало оно не как имя человека, а как что-то, что пишут в хрониках рядом со словами «казнь», «мятеж» и «зимняя резня».

— И кто вы? — спросила я. — На самом деле. Не древний закон. Не белая маска. Не угроза на ножках.

Если я и хотела вывести его из себя, то зря старалась.

— Хозяин северных земель, — ответил он ровно. — Хранитель Предела. Вассал короны. Тот, кто имеет право первой ночи на невесту с печатью зимней крови.

Меня перекосило.

— Гадость какая.

— Это не оценка. Это закон.

— Закон, который позволяет вам забирать женщин, как скот.

— Закон, который когда-то спас это королевство от смерти.

Я зло усмехнулась.

— Очень удобно. Все мерзости обычно объясняют либо спасением, либо традицией.

Он не ответил.

И это почему-то разозлило сильнее, чем спор.

— Что за печать? — спросила я. — Почему меня вообще можно было утащить из храма посреди свадьбы?

На этот раз он ответил не сразу. Словно прикидывал, сколько мне можно знать.

— В крови некоторых родов есть след старого договора, — произнес он наконец. — Много столетий назад, когда север почти пал, а трон в столице еще держался, был заключен союз. Корона отдала одно, север — другое. С тех пор каждая женщина из отмеченной линии принадлежит закону первой ночи, прежде чем принадлежать мужу.

— «Принадлежит», — повторила я с отвращением. — Вы все здесь не умеете разговаривать о женщинах без этого слова?

— Умеем, — сказал он. — Но не всегда имеем на это право.

Я уставилась на него.

Странная фраза.

Слишком странная для человека, который только что забрал меня как вещь.

— Хотите сказать, вам самому это не нравится?

— Я ничего не хочу сказать.

— А придется. Потому что я с вами никуда не ехала бы, будь у меня выбор. Значит, теперь вам придется терпеть мои вопросы.

Он чуть наклонил голову.

— Угроза?

— Обещание.

Несколько секунд ничего не происходило, а потом я услышала тихий, почти незаметный звук.

Он усмехнулся.

Не ртом — его я не видела. Но голосом. Тем, как на долю секунды смягчился холод.

— Хорошо, — сказал он. — Задавай.

Я скрестила руки на груди и тут же поморщилась: корсет впился в ребра.

— Зачем вам маска?

— Затем, что так лучше.

— Для кого?

— Для всех.

— Это не ответ.

— Другого не будет.

Я фыркнула.

— Прекрасно. Тогда второй вопрос. Что вы делаете с женщинами, которых забираете?

После этих слов в карете стало очень тихо.

Даже колеса будто пошли мягче.

Если я ожидала, что он разозлится, то ошиблась. Он просто замолчал на несколько ударов сердца, а потом сказал:

— До тебя их было трое.

Мой желудок неприятно сжался.

— И где они сейчас?

— Две мертвы.

Я стиснула край сиденья.

— А третья?

— Жива.

— Это та женщина в алом капюшоне?

— Нет.

Я сглотнула.

— Тогда где она?

— Далеко отсюда.

— Вы убили тех двух?

Он посмотрел на меня так, что я почти физически почувствовала раздражение, прорезавшее его спокойствие.

— Если бы я их убил, — сказал он очень тихо, — я бы сказал это прямо.

И по спине у меня пробежал холодок.

Не потому, что я ему поверила.

А потому, что, кажется, да.

Он не походил на мужчину, который станет притворяться лучше, чем есть. Скорее наоборот. Ему было проще позволить всем считать себя чудовищем, чем тратить слова на оправдания.

— Тогда кто их убил? — спросила я.

— Это один из вопросов, ради которых ты едешь со мной.

Я резко подняла голову.

— Я думала, я еду потому, что у вас древний мерзкий закон.