Потому что если я хоть раз по ошибке склею его с его отцом, я стану еще одной женщиной, которую здесь убьет чужая история раньше, чем она увидит свою.

— Тогда не ведите себя так, чтобы мне было легко это перепутать, — сказала я тихо.

Он кивнул.

— Справедливо.

Четвертая волна пришла в тот же миг, как будто Пределу надоело ждать, пока мы договорим.

На этот раз я увидела не дверь.

Себя.

Стоящую в круге.

Его напротив.

Маска на полу.

И не страх — желание сделать шаг вперед.

Я вскочила так резко, что скамья грохнула по камню.

— Нет.

— Что ты увидела? — спросил он сразу.

— Меня. В круге. И я… я хотела сама к вам подойти.

Слова прозвучали почти как признание.

Ненавидела их.

Ненавидела, как они дрожали.

Каэль побледнел под маской — не лицом, конечно, но всем телом. Это было видно.

— Значит, он уже давит не только через прошлое, — произнес он. — Он начинает предлагать будущее.

— Кто — он?

— Предел.

Меня затрясло от злости.

— Да пошел он к черту.

— Если бы все было так просто.

— А вы не смейте звучать устало! Не после того, как ваш проклятый север решил подсовывать мне фантазии про круг!

Он сделал шаг.

Замер.

Потому что мы оба помнили условие.

Потому что сейчас любое движение к друг другу могло стать уже не помощью, а искрой.

— Слушай меня, — сказал он очень спокойно. — Если он показывает тебе будущее, в котором ты сама идешь в круг, это не значит, что ты этого хочешь.

— Спасибо, сама догадалась.

— Нет. Не догадалась бы, иначе не встала сейчас как человек, который боится собственного ответа.

Тишина.

Проклятье.

Проклятье.

Он опять попал.

Потому что именно этого я и боялась.

Не картины. Не круга. Не даже его лица.

Себя.

Той части, которая уже слишком сильно откликалась на него и могла однажды не понять, где заканчивается настоящее желание и начинается проклятие.

— Тогда скажите мне, — произнесла я глухо. — Как отличить?

Он ответил не сразу.

Подошел к столу, взял черную ленту и положил ее обратно.

Как будто напоминал и себе, и мне: пока еще не время.

— Когда это будет твоим желанием, — сказал он, — в нем не будет спешки.

Я посмотрела на него.

— И вы так уверены?

— Да.

— Почему?

Он медленно поднял руку к маске.

Коснулся края.

Снова не снял.

— Потому что все, что идет от Предела, всегда требует сейчас. Немедленно. Без воздуха. Без права отступить. А то, что идет от тебя… даже когда оно страшное, в нем всегда есть пауза.

Сердце ударило в грудь так сильно, что я чуть не рассмеялась от злости на саму себя.

Конечно.

Конечно именно это было похоже на правду.

Потому что вся моя злость на него, все эти дни, даже поцелуй в часовне — все это было страшно, но в этом всегда оставалась пауза. Выбор. Мгновение, где можно сказать нет.

А Предел, судя по всему, не оставлял ничего, кроме «сейчас».

За окнами дозорной что-то глухо ударило в стену.

Раз.

Другой.

Третий.

Будто снаружи в башню швыряли ледяные камни.

Огонь в жаровне резко качнулся.

Я сжала якорь так сильно, что капля впилась в ладонь.

— Началось, — сказал Каэль.

Голос стал ниже.

Жестче.

Собраннее.

Он подошел к одному из окон-бойниц и посмотрел наружу.

Потом коротко выдохнул.

— Трещина идет с северо-востока. Быстрее, чем вчера.

— Это плохо?

Он обернулся.

— Да.

— Спасибо, очень полезная градация ужаса.

— С этого места тебе лучше не шутить.

— Я шучу, чтобы не орать.

— Не орать тоже хорошая идея.

Пятый удар пришел так сильно, что я не удержалась и оперлась ладонью о стол.

Мир качнулся.

На долю секунды вместо дозорной я увидела ледяное поле.

На нем стоял мальчик.

Совсем молодой Каэль.

Без маски.

Лицо я снова не увидела — только белый свет на месте черт, как если бы память сама не выдерживала и выжигала их заранее.

Перед ним стоял мужчина. Высокий. Широкий. И голос его был тот же, что я уже слышала:

Ты либо научишься брать первую ночь так, чтобы женщина больше не спорила, либо этот род сдохнет вместе с тобой.

Я зажмурилась и почти вскрикнула.

— Что?

— Вы, — выдохнула я. — Маленький. Он говорил с вами.

Каэль окаменел.

— Повтори.

Я повторила.

Слово в слово.

И впервые за все это время он не просто напрягся — его будто полоснуло изнутри.

Настолько, что я увидела это даже сквозь весь его контроль.

— Вот почему, — прошептала я, прежде чем успела подумать. — Вот почему вы так реагируете на это право. Вас не просто воспитали в нем. Вас пытались сделать им.

Он медленно перевел на меня взгляд.

И я поняла, что попала в самое сердце.

— Да, — сказал он.

Тихо.

Почти мертво.

— А вы не стали.

Это был не вопрос.

Он подошел ко мне.

Очень медленно.

И остановился так близко, что я чувствовала жар его тела сквозь холод башни.

— Нет, — ответил он. — Но иногда мне кажется, что я до сих пор каждый день выбираю не стать.

И вот это было страшнее всех голосов.

Потому что было живым.

Потому что было настоящим.

Потому что в этом, черт побери, не было ни капли красивой тьмы. Только человек, который каждую ночь воюет не с монстром в лесу, а с тем, что ему вбивали в кость с детства.

Шестой удар пришел без предупреждения.

На этот раз башня действительно дрогнула.

С потолка посыпалась каменная пыль.

Огонь в жаровне вспыхнул белым.

Я схватилась за голову.

Обруч раскалился.

Не как раньше.

Сильнее.

И в тот же миг поняла: выбора между ждать и действовать уже не осталось.

— Каэль, — выдохнула я. — Он лезет через меня.

Он не спросил откуда я знаю.

Просто кивнул.

И сказал:

— Тогда сейчас будет самое трудное. Не ври себе ни в чем. Иначе он возьмет это первым.

У меня пересохло во рту.

Потому что я уже понимала, к чему идет ночь.

К его лицу.

К моему ответу.

К тому самому месту, где пауза кончается и остается только то, что нельзя будет потом свалить ни на магию, ни на проклятие, ни на чужой приказ.

Холодный поцелуй севера уже был у меня на губах.

Теперь оставалось понять, что я готова заплатить за следующий.

Башня вздрогнула еще раз.

Не сильно — не так, чтобы стены пошли трещинами или посыпался свод, но достаточно, чтобы я поняла: дальше будет уже не разговор. Не медленное приближение. Не тревожное ожидание.

Дальше — сама ночь.

Огонь в жаровне стал белее. Воздух в дозорной будто стянуло в один узел, и этот узел тянул меня изнутри, как рыболовный крюк под ребрами.

Я стиснула зубы.

— Что делать?

Каэль не ответил сразу.

Он смотрел на меня так, будто проверял не лицо, а то, сколько меня еще осталось во мне самой.

— Сначала — говорить, — произнес он. — Пока ты можешь отличать свои мысли от навязанных.

— А потом?

— Потом — выбирать.

Я коротко, зло рассмеялась.

— Ненавижу это слово.

— Сегодня оно важнее всего.

Снаружи по стене снова что-то ударило. На этот раз не глухо, а с протяжным скрежетом, как будто по камню провели чем-то длинным и костяным.

Я резко повернула голову к бойнице.

Чернота за окном была уже не сплошной. В ней двигалось что-то светлее — не фигура, не туман, не свет. Скорее трещина в самой ночи, которая медленно ползла по горизонту, как раскрывшийся шрам.

— Я это вижу? — спросила я тихо.

— Да.

— Значит, уже плохо?

— Да.

— Очень содержательно.

Он подошел к столу, взял черную ленту и нож, потом положил оба предмета ближе ко мне.