И между ними он собирается встать.

Мы спускались быстро.

По лестницам, через галереи, мимо стражников, которые при виде Каэля отступали сами собой. Никто не задавал вопросов. Но все уже знали: в замок пришла столица, и сейчас что-то решится.

Я чувствовала это по взглядам.

По спинам.

По слишком ровным поклонам.

По тому, как Лис, мелькнувшая в одном из боковых коридоров, прижала руку ко рту, увидев нас вместе.

Во внутреннем дворе воздух был ледяным.

Факелы били в темноту рваным желтым светом. На ступенях у арки внешнего двора стояли королевские люди — в темных плащах с красной подкладкой, с мечами при бедре и выражением лиц, которое бывает у тех, кто уверен: закон всегда на их стороне.

Впереди — жрец в белом мехе.

Рядом — мужчина с печатным футляром и узким лицом хорька.

Нотариус.

Трон всегда пахнет именно так: пергаментом, мехом и уверенностью, что чужая жизнь — это процедура.

Герд стоял между ними и проходом вглубь замка.

Один.

И я вдруг почти улыбнулась.

Потому что да, этот север еще умел быть стеной.

Когда мы вышли в свет факелов, разговоры оборвались.

Все посмотрели на нас.

На меня — сначала как на вещь, которую пришли инвентаризировать.

Потом — как на неожиданность.

Потому что я шла не позади него и не отдельно.

Рядом.

Это я сделала нарочно.

И, судя по тому, как сузились глаза у жреца, правильно.

— Лорд Морвейн, — произнес нотариус с мерзкой церемониальной вежливостью. — Мы прибыли по повелению короны, чтобы удостовериться в завершении права первой ночи и безопасности невесты зимней крови.

Безопасности.

Я чуть не рассмеялась ему в лицо.

Каэль остановился на середине двора.

Не слишком близко.

Но так, что между мной и королевскими людьми уже стояла его тень.

— Вы прибыли без приглашения, — сказал он. — В ночь, когда север держит трещину. Это либо глупость, либо намерение сорвать удержание.

— Мы прибыли по приказу трона, — отрезал жрец. — Если связь принята, покажите знак крови и отдайте женщину для королевского освидетельствования.

Меня будто плеснули грязью.

Отдайте женщину.

Как вещь. Как сосуд. Как мясо для проверки.

И именно в этот момент я почувствовала, как Каэль меняется.

Не магией.

Не Пределом.

Яростью.

Она вошла в него так тихо, что это поняла, кажется, только я.

Плечи стали жестче.

Голос — ниже.

Сам воздух вокруг него будто натянулся.

— Нет, — сказал он.

Нотариус моргнул.

— Простите?

— Я сказал нет.

Жрец шагнул вперед.

— Право трона—

— Кончается на границе моего двора, — перебил Каэль. — А женщина, о которой вы говорите, не будет передана вам ни для освидетельствования, ни для допроса, ни для попытки вынести из Черного Предела под видом закона.

Я почувствовала, как все во дворе затаили дыхание.

Потому что вот это уже был не спор.

Это был вызов.

Трону.

Жрец побледнел.

— Вы забываетесь.

— Нет, — сказал Каэль. — Наоборот. Я слишком хорошо помню, что корона делала с женщинами моего рода, когда пыталась называть это заботой.

Нотариус резко открыл футляр.

— В случае нестабильности хранителя Предела корона вправе изъять носительницу зимней крови до завершения церемонии привязки.

— Попробуйте, — сказал Каэль.

Тихо.

Очень тихо.

Но от этого слова факелы будто стали ниже.

Я стояла рядом с ним и понимала: вот оно.

Чудовище действительно встало между мной и троном.

Не красивым жестом.

Не романтикой.

Голой угрозой тем, кто привык думать, что у них есть бумага на любой чужой страх.

Жрец перевел взгляд на меня.

— Миледи, — произнес он уже мягче. — Если вы идете с нами добровольно, корона гарантирует вам защиту от нестабильного хранителя и надлежащее проведение ритуала в столице.

Каэль не шелохнулся.

Ни один мускул.

Но я почувствовала, как вокруг нас холод становится плотнее.

И вдруг поняла: вот он, мой выбор.

Не тот, большой, ночной.

Меньший.

Сейчас.

Перед двором.

Перед троном.

Перед ним.

Я шагнула вперед сама.

На полшага.

Так, чтобы выйти из-за его тени, но не уйти от нее совсем.

И посмотрела прямо на жреца.

— Передайте короне, — сказала я, — что если она еще раз пришлет людей проверять мои простыни, мою кровь или мою покорность, я лично приеду в столицу и покажу, как выглядит нестабильность, когда ее доводят до бешенства.

Тишина.

Герд у арки едва заметно опустил голову.

Нотариус открыл рот.

Жрец побледнел так, что белый мех на его плаще стал серым на фоне лица.

А потом я добавила:

— И еще. Я не вещь трона. И не ваша невеста по приказу. Сегодня ночью я остаюсь здесь. По своей воле.

Последние слова я сказала уже не жрецу.

Каэлю.

Он повернул голову совсем немного.

Белая маска в свете факелов.

И я поняла: услышал.

Очень хорошо.

Жрец резко сжал посох.

— Вы не понимаете, что говорите.

— Нет, — ответила я. — Это вы не понимаете, куда пришли.

И в тот же миг замок ударил.

Не звонком. Не трещиной.

Силой.

По северной стене прошел низкий, страшный гул, от которого у всех лошадей во внешнем дворе вздыбились гривы. Факелы качнулись. Из-под камней пошел морозный пар.

Королевские люди отшатнулись.

Нотариус выронил футляр.

Жрец побледнел окончательно.

Каэль не двинулся.

Только сказал, не повышая голоса:

— Уходите. Сейчас.

На этот раз спорить никто не стал.

Потому что даже самые самоуверенные люди трона умеют чувствовать, когда под ногами начинает дышать не политика, а настоящая бездна.

Они отступили.

Быстро.

Слишком быстро для достоинства.

И когда ворота внешнего двора захлопнулись за ними, я только тогда поняла, что руки у меня дрожат.

Не от страха.

От силы того, что только что произошло.

Он действительно встал между мной и троном.

И я только что осталась здесь не потому, что меня удержали, а потому, что сама это сказала.

Каэль медленно обернулся ко мне.

Вокруг нас двор был пуст, но замок смотрел.

Я чувствовала это по окнам, по галереям, по тишине стражи.

— Это было безрассудно, — сказал он.

— А это у нас уже общая болезнь.

— Они запомнят твои слова.

— Пусть подавятся.

На секунду мне показалось, что он сейчас скажет что-то почти мягкое.

Но вместо этого северная стена взвыла второй раз.

Намного сильнее.

И обруч на моей голове вспыхнул такой болью, что я согнулась пополам.

Каэль поймал меня раньше, чем колени ударились о камень.

И, прижимая к себе, очень тихо сказал мне в висок:

— Теперь началось по-настоящему.

Боль в обруче не прошла.

Она не вспыхнула и не угасла, как раньше, — она вошла глубже. Осталась. Как если бы кто-то тонкой раскаленной проволокой прошил мне виски и затылок, а потом медленно, очень медленно начал тянуть.

Я стиснула зубы.

Ладонь Каэля удерживала меня за талию, вторая уже легла мне на затылок — не властно, не жестко, а точно так, будто он знал, где именно я сейчас разваливаюсь и как не дать этому случиться раньше времени.

— Не здесь, — сказал он.

Я хотела ответить что-нибудь язвительное.

Не смогла.

Потому что северная стена взвыла третий раз, и вместе с этим во двор хлынуло нечто, похожее на сквозняк без воздуха. Морозная пустота. Невидимая. Но от нее у меня подкосились ноги.

Каэль подхватил меня почти на руки.

— Герд! Закрыть внутренний двор. Никого не выпускать к стене.

— Да, милорд!

— Иара, часовня.

— Уже.

Меня несли быстро.

И я ненавидела это.

Ненавидела слабость. Ненавидела, что не могу идти сама. Ненавидела, что половина замка сейчас, наверное, видит именно то, чего мне хотелось не дать никому: как невесту чудовища несут по двору, будто она уже стала частью его ночи.